0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Вышел роман Антона Понизовского «Обращение в слух.

Антон Понизовский — Обращение в слух

Описание книги «Обращение в слух»

Описание и краткое содержание «Обращение в слух» читать бесплатно онлайн.

“Обращение в слух” Антона Понизовского – роман о России и русской душе. Звучит громко, а по-другому не скажешь. Это книга подлинных человеческих историй, полных любви и терпения, гнева и нежности; повествование о нас самих – родных и чужих, непримиримых или прощающих… разных. Истории эти суть сама жизнь: ее не перечеркнуть, в ней ничего не исправить. Но еще – это книга о двух мужчинах и двух женщинах, которые слушают чужие рассказы и не замечают, как остроумная пикировка перерастает в ненависть, а соперничество – в любовь. “В этой книге вся Россия рассказала о себе от первого лица”. Леонид Парфенов “Не так много книг, которые я сегодня могу посоветовать прочитать своим друзьям. Эту – буду настаивать, чтобы прочитали”. Татьяна Лазарева “Обращение в слух” – огромный прорыв в современной русской прозе”. Виталий Каплан, журнал “Фома” “Понизовскому удалось решить сложнейшую художественную задачу… Старинный по замаху и абсолютно современный по материалу русский роман”. Сергей Костырко, журнал “Новый мир” “Казалось, что время подлинных Русских Романов прошло, что порода писателей, которые возьмутся рассказывать о смысле страданий, прощении и Небесном Иерусалиме, давным-давно вымерла; жизнь, однако, осталась та же, что была при Достоевском; и вот Антон Понизовский написал настоящий Русский Роман – классический и новаторский одновременно: такой, каким и должен быть Русский Роман ХХI века”. Лев Данилкин, журнал “Афиша”

ОБРАЩЕНИЕ В СЛУХ

Специально для читателей books4iphone.ru

1 Рассказ незаконнорожденной

2 Тунерзейский квартет

3 Рассказ о матери

5 Рассказ о разбитой бутылке

6 Заточка и кувыркучесть

7 Рассказ о двутавровой балке, или Dies irae

9 Рассказ об экстравагантном прыжке

10 Жечки и мучики

11 Рассказ о любви

Жила семья — муж с женой. У них было трое дочерей.

Дочери постепенно замуж вышли, у них стали свои дети нарождаться. А это послевоенные годы. Тогда ведь мало сидели с детьми: немножко посидят — и сразу работать надо идти. И их мать стала ездить, и каждой дочери помогала сидеть с внучатами. И так она детям своим помогала.

А в это время отец был один, и жил со своей матерью. А хозяйство все держат же, огороды. Мать старая, и она, конечно, не управлялась со всеми этими делами домашними, с хозяйством: огороды и так далее. И вот так получилось, что моя мама и согрешила с этим мужчиной-то. И я родилась незаконная, так сказать.

Она помогала по хозяйству?

Да, этому мужчине она помогала, и в итоге я родилась.

И получилось так, что умерла вот эта его мать, и он сам после этого тяжело заболел. И приезжает его законная жена. Немного пожили — и он умирает. Отец-то мой. А я-то ещё не родилась — я родилась, когда он уже умер.

И когда жена законная распродавала там дом, хозяйство — он уже умер, а мама пока беременная была — и мама мне говорила: «Она мне не дала даже рваных сапог». Но ей же тоже, жене-то законной, было морально и больно, и обидно.

И вот мама меня в роддоме родила третьего января тысяча девятьсот пятидесятого года, а она сама с девятьсот восьмого, значит, ей было сорок два года, видите, уже возраст. А дома своего нет. Куда ей идти? И осталась она при этой районной больнице Пичаевской, село Пичаево, райцентр. Она там санитарочкой стала работать, и так немножко она там жила при больнице.

А потом ей пришлось оттуда уйти, и она стала ходить по сёлам побираться. Туда в село пойдёт, в другое село пойдёт, и я за ней в хвосте, в хвосте постоянно — хожу побираюсь вместе с ней. Вот это я помню уже. Что я всегда с ней в хвосте ходила. В тот дом пошли, в другой дом пошли.

И вот помню: сентябрь, убирают уже картошку. Стоит лошадь, на этой лошади мешки с картошкой привезли — почему-то вот этот момент мне запомнился. И там соседская женщина говорит: приезжали из детдома и сказали, чтобы тебя подготовить к детдому.

Вы помните этот момент?

Да-да, я помню: осень, и вот меня оформляют в Кани-щевский детский дом, Пичаевский район Тамбовской области. И я там четыре года училась. Там было очень хорошее место: плодовые деревья, сады, своя земля была у детдома, высаживали овощи, фрукты — и всем этим потом нас кормили. Вишня, яблоки, — всё своё у нас было. Капусту рубили: кочерыжку вырезали и бросали в такие корыта — и прямо штыковыми лопатами рубили эти кочаны наши там. Ну, на хранение, чтоб кормить нас в детдоме. Свои ульи были, мёд качали, медку нам немножко давали. Мы обирали смородину, вишню, потом отдавали на кухню, там всё это готовили, и варенье давали нам из наших фруктов.

Мама ко мне приезжала в детдом. Приедет, гостиничек привезёт, побудет со мной, платьице какое-нибудь мне купит. И летом — три месяца каникулы, она возьмёт меня, может, на недельку, — у кого она жила, я около неё побуду, — и опять она меня в детдом.

А потом на базе этого детского дома решили организовать туберкулёзный санаторий — а нас, детдомовцев, разбросали по всем детдомам Тамбовской области. И я в свою очередь попала в станцию Умёт, Умётский район тоже Тамбовской области.

И вот когда из Канищевского детского дома нас отвезли в станцию Умёт, мы когда туда приехали, — а там новое здание построено, всё на взгляд так добротно, всё хорошо. но что-то у нас случилось в психике — вот когда мы уехали от директора, от завуча, от своих воспитателей. какой-то перелом у нас произошёл, когда вот так резко нас взяли и из одного гнезда пересадили в другое гнездо. ну, как-то мы не почувствовали доброту нового коллектива. И мы озлились, мы стали убегать. Воровали хлеб, жгли этот хлеб на костре. Там посадки были недалеко от детдома, и вот в этих посадках костёр разводили, на костре хлеб коптили и ели его.

Читать еще:  Цитаты древнего рима. Крылатые выражения и пословицы

А учебный процесс-то уже начался, уже сентябрь — а нас никто не соберёт, мы в разбежку: станция рядом — сели, поехали на Тамалу, Тамалу проехали — дальше поехали. Нас никак не соберут, мы, в общем, разболтались окончательно.

Тогда приехал наш директор, Яков Гаврилович, который был у нас в первом детдоме, в Канищевском. Всех нас, воспитанников своих, собрал.

Как сейчас помню, был хороший солнечный тёплый день осенний, и мы пешком пошли к водоёму: там река протекала, и вот мы пешком идём, ему всё рассказываем, на всех жалуемся — как нас обидели, как нас не выслушали, как нам чего-то не помогли, — мы ему как отцу всё рассказываем. А путь длинный до речки, до водоёма — наверное, километров пять. Идём, рассказываем — и пришли на этот водоём. Помыли пшено, картошки начистили, наварили на костре каши, она дымком попахивает, мы сидим, разговариваем.

И вот он нас как-то объединил. Наверное, он сам был воспитанник детского дома и в свою очередь обладал этим вот педагогическим талантом. Как-то отогрел он нам душу. И мы вернулись когда после этого в новый детдом, мы как-то уже стали мягче, стремились уже учиться, какие-то у нас другие проблемы стали появляться. А то мы ведь вообще неуправляемые были.

— Не слышно ничего, — сказала девушка с татуировкой на шее.

— Сейчас исправим! — с готовностью откликнулся мужчина постарше. — Фёдор? Лёлечке плохо слышно.

Ухоженная темноволосая женщина, жена мужчины постарше, посмотрела на мужа, перевела взгляд на девушку, приподняла бровь, но смолчала.

Фёдор, молодой человек с мягкой русой бородкой, что-то подкручивал в портативном компьютере.

Просторная комната была наполнена предзакатным светом. Очень большое, чисто вымытое окно открывало вид на котловину, на озеро и на горные цепи за озером. Над горами стояли розовые облака. Дымок поднимался от крыши соседнего дома в тёмно-голубое сказочное небо.

Федя регулировал звук в своём старом лэптопе и от волнения путал клавиши. Удивительные события завязались вокруг него в последние дни.

Будучи студентом, затем аспирантом, а в последнее время и помощником профессора в Universite de Fribourg 1, Федя уже седьмой год почти безвыездно жил в Швейцарии: жил очень скромно, даже, пожалуй, скудно — и одиноко.

Сложилось так, что в конце декабря он оказался здесь, в «Альпотеле Юнгфрау». Гостиница не была роскошной — в сущности, пансиончик на шесть номеров, — но всё же гостиница, и курорт, и поразительные — даже по меркам Швейцарии — виды. И никогда раньше Феде не приходилось живать в гостинице одному, без отца.

«Альпотелем» приятные неожиданности не исчерпались. Два старых, ещё московских приятеля, с которыми Фёдор пытался поддерживать угасавшую переписку, вдруг, впервые за шесть лет, воспользовались его приглашением. Очевидно, Фёдору следовало благодарить снежную тучу, которая в целости миновала Австрию и Италию, но обильно просыпалась над Швейцарией — и сразу после Нового года в Беатенберг нагрянула компания московских «доске-ров». Фёдор был несказанно рад и растроган: так хорошо ему было в шумной компании, болтавшей по-русски. Но через несколько дней пришла необычная оттепель, маршрут снежных туч поменялся — и компания так же внезапно разъехалась по соседним альпийским державам. На день-полтора задержалась в Беатенберге одна суровая девушка Лёля: ей нужно было скорее вернуться в Москву. С Лёлей Фёдор раньше не был знаком, да и в эти дни они не сказали друг другу двух слов — но, выполняя долг гостеприимства, Фёдор проводил её на автобусную станцию; проследил за покупкой билета в аэропорт. и вдруг выяснилось, что из-за вулкана рейсы по всей Европе отменены.

При всей своей независимости и суровости Лёля всё-таки оставалась девятнадцатилетней девушкой, на неизвестный срок застрявшей в чужой стране. словом, Фёдор счёл своим долгом взять над нею опеку. В «Альпотеле» как раз оказалась свободная комната. Федя даже выговорил у хозяина небольшую скидку.

На шее у Лёли, пониже правого уха, был вытатуирован штрих-код. Фёдору любопытно было, что бы это могло означать, но при знакомстве он, разумеется, не спросил, а дальше стало ещё неудобнее: такой «персональный» вопрос (по-французски размышлял Фёдор) мог быть истолкован как флирт, — а у него не было намерения флиртовать с Лёлей.

Антон Понизовский — Обращение в слух

Антон Понизовский — Обращение в слух краткое содержание

«Обращение в слух» Антона Понизовского — роман о России и русской душе. Звучит громко, а по-другому не скажешь. Это книга подлинных человеческих историй, полных любви и терпения, гнева и нежности; повествование о нас самих — родных и чужих, непримиримых или прощающих… разных. Истории эти суть сама жизнь: ее не перечеркнуть, в ней ничего не исправить. Но еще это книга о двух мужчинах и двух женщинах, которые слушают чужие рассказы и не замечают, как остроумная пикировка перерастает в ненависть, а соперничество — в любовь.

Обращение в слух — читать онлайн бесплатно ознакомительный отрывок

Обращение в слух

I. Рассказ незаконнорожденной

Жила семья — муж с женой. У них было трое дочерей.

Дочери постепенно замуж вышли, у них стали свои дети нарождаться. А это послевоенные годы. Тогда ведь мало сидели с детьми: немножко посидят — и сразу работать надо идти. И их мать стала ездить, и каждой дочери помогала сидеть с внучатами. И так она детям своим помогала.

А в это время отец был один, и жил со своей матерью. А хозяйство все держат же, огороды. Мать старая, и она, конечно, не управлялась со всеми этими делами домашними, с хозяйством: огороды и так далее… И вот так получилось, что моя мама и согрешила с этим мужчиной-то. И я родилась незаконная, так сказать.

Она помогала по хозяйству?

Да, этому мужчине она помогала, и в итоге я родилась.

И получилось так, что умерла вот эта его мать, и он сам после этого тяжело заболел. И приезжает его законная жена. Немного пожили — и он умирает. Отец-то мой. А я-то ещё не родилась — я родилась, когда он уже умер.

И когда жена законная распродавала там дом, хозяйство — он уже умер, а мама пока беременная была — и мама мне говорила: «Она мне не дала даже рваных сапог». Но ей же тоже, жене-то законной, было морально и больно, и обидно…

Читать еще:  Вилла белая лошадь. Вилла «Белый конь

И вот мама меня в роддоме родила третьего января тысяча девятьсот пятидесятого года, а она сама с девятьсот восьмого, значит, ей было сорок два года, видите, уже возраст. А дома своего нет. Куда ей идти? И осталась она при этой районной больнице Пичаевской, село Пичаево, райцентр. Она там санитарочкой стала работать, и так немножко она там жила при больнице.

А потом ей пришлось оттуда уйти, и она стала ходить по сёлам побираться. Туда в село пойдёт, в другое село пойдёт, и я за ней в хвосте, в хвосте постоянно — хожу побираюсь вместе с ней. Вот это я помню уже. Что я всегда с ней в хвосте ходила. В тот дом пошли, в другой дом пошли…

И вот помню: сентябрь, убирают уже картошку… Стоит лошадь, на этой лошади мешки с картошкой привезли — почему-то вот этот момент мне запомнился. И там соседская женщина говорит: приезжали из детдома и сказали, чтобы тебя подготовить к детдому.

Вы помните этот момент?

Да-да, я помню: осень, и вот меня оформляют в Канищевский детский дом, Пичаевский район Тамбовской области. И я там четыре года училась. Там было очень хорошее место: плодовые деревья, сады, своя земля была у детдома, высаживали овощи, фрукты — и всем этим потом нас кормили. Вишня, яблоки, — всё своё у нас было. Капусту рубили: кочерыжку вырезали и бросали в такие корыта — и прямо штыковыми лопатами рубили эти кочаны наши там… Ну, на хранение, чтоб кормить нас в детдоме. Свои ульи были, мёд качали, медку нам немножко давали… Мы обирали смородину, вишню, потом отдавали на кухню, там всё это готовили, и варенье давали нам из наших фруктов.

Мама ко мне приезжала в детдом. Приедет, гостиничек привезёт, побудет со мной, платьице какое-нибудь мне купит… И летом — три месяца каникулы, она возьмёт меня, может, на недельку, — у кого она жила, я около неё побуду, — и опять она меня в детдом…

А потом на базе этого детского дома решили организовать туберкулёзный санаторий — а нас, детдомовцев, разбросали по всем детдомам Тамбовской области. И я в свою очередь попала в станцию Умёт, Умётский район тоже Тамбовской области.

И вот когда из Канищевского детского дома нас отвезли в станцию Умёт, мы когда туда приехали, — а там новое здание построено, всё на взгляд так добротно, всё хорошо… но что-то у нас случилось в психике — вот когда мы уехали от директора, от завуча, от своих воспитателей… какой-то перелом у нас произошёл, когда вот так резко нас взяли и из одного гнезда пересадили в другое гнездо… ну, как-то мы не почувствовали доброту нового коллектива. И мы озлились, мы стали убегать. Воровали хлеб, жгли этот хлеб на костре… Там посадки были недалеко от детдома, и вот в этих посадках костёр разводили, на костре хлеб коптили и ели его…

А учебный процесс-то уже начался, уже сентябрь — а нас никто не соберёт, мы в разбежку: станция рядом — сели, поехали на Тамалу, Тамалу проехали — дальше поехали… Нас никак не соберут, мы, в общем, разболтались окончательно.

Тогда приехал наш директор, Яков Гаврилович, который был у нас в первом детдоме, в Канищевском. Всех нас, воспитанников своих, собрал…

Как сейчас помню, был хороший солнечный тёплый день осенний, и мы пешком пошли к водоёму: там река протекала, и вот мы пешком идём, ему всё рассказываем, на всех жалуемся — как нас обидели, как нас не выслушали, как нам чего-то не помогли, — мы ему как отцу всё рассказываем. А путь длинный до речки, до водоёма — наверное, километров пять. Идём, рассказываем — и пришли на этот водоём. Помыли пшено, картошки начистили, наварили на костре каши, она дымком попахивает, мы сидим, разговариваем…

И вот он нас как-то объединил. Наверное, он сам был воспитанник детского дома и в свою очередь обладал этим вот педагогическим талантом. Как-то отогрел он нам душу. И мы вернулись когда после этого в новый детдом, мы как-то уже стали мягче, стремились уже учиться, какие-то у нас другие проблемы стали появляться… А то мы ведь вообще неуправляемые были…

II. Тунерзейский квартет

— Не слышно ничего, — сказала девушка с татуировкой на шее.

— Сейчас исправим! — с готовностью откликнулся мужчина постарше. — Фёдор? Лёлечке плохо слышно.

Ухоженная темноволосая женщина, жена мужчины постарше, посмотрела на мужа, перевела взгляд на девушку, приподняла бровь, но смолчала.

Фёдор, молодой человек с мягкой русой бородкой, что-то подкручивал в портативном компьютере.

Просторная комната была наполнена предзакатным светом. Очень большое, чисто вымытое окно открывало вид на котловину, на озеро и на горные цепи за озером. Над горами стояли розовые облака. Дымок поднимался от крыши соседнего дома в тёмно-голубое сказочное небо.

Федя регулировал звук в своём старом лэптопе и от волнения путал клавиши. Удивительные события завязались вокруг него в последние дни.

Будучи студентом, затем аспирантом, а в последнее время и помощником профессора в Université de Fribourg[1], Федя уже седьмой год почти безвыездно жил в Швейцарии: жил очень скромно, даже, пожалуй, скудно — и одиноко.

Сложилось так, что в конце декабря он оказался здесь, в «Альпотелe Юнгфрау». Гостиница не была роскошной — в сущности, пансиончик на шесть номеров, — но всё же гостиница, и курорт, и поразительные — даже по меркам Швейцарии — виды… И никогда раньше Феде не приходилось живать в гостинице одному, без отца.

Культура

Книги

Особенности национальной болтовни в рыночный период

Вышел роман Антона Понизовского «Обращение в слух»

В романе Антона Понизовского «Обращение в слух» высоколобые интеллигенты на протяжении пяти дней пытаются разгадать загадку русской души, сидя в уютном швейцарском отеле с видом на горы и рассуждая о жизни простых россиян, которым не светят Альпы.

Федор, не в меру образованный юноша, уже семь лет безвылазно живет в Швейцарии — помогает известному профессору проводить масштабное исследование антропологии национальных культур. Для исследования профессор собирает большое количество интервью простых жителей разных стран, типичных носителей так называемой национальной души. Интервью для исследования выглядит как свободное повествование на свободную тему, интервьюер не должен влиять на ход беседы, а только поддерживать ее, поощрять рассказчика. Федя как раз и занимается тем, что расшифровывает сотни записей, сделанных в России.

Читать еще:  Читать чарская. Лидия чарская

Неожиданно в Швейцарию покататься на лыжах приезжают друзья друзей из Москвы, которых вежливый Федя вызывается сопроводить. Одна из девушек по имени Леля, нелюдимая, молчаливая и татуированная, не успевает вылететь вовремя — полеты прекращаются из-за повышенной активности известного исландского вулкана. В одном из трактиров Федя и Леля, вынужденные убивать время в компании друг друга, знакомятся с симпатичной супружеской парой из России. Все четверо заселяются в маленький местный отель и в качестве необременительного занятия начинают слушать и обсуждать Федины записи.

Отношения героев бурно развиваются, в первую очередь благодаря возникшему за их столом пятому персонажу — богоносному и проклятому, великому и несчастному русскому народу.

Понизовский, тележурналист, работавший в «Намедни», использовал для своего романа записи реальных людей — арендовал на Москворецком рынке павильон и интервьюировал торговцев и посетителей.

Среди его героев мужчины и женщины, молодые и пожилые, русские, карачаевцы, армяне. Вот женщина рассказывает, как научилась доить корову с четырех лет, водить «МАЗ» —с десяти, а в 14 лет спасла брата в пьяной драке, пырнув кого-то разбитой бутылкой. Вот электросварщик из Одинцово рассказывает о грядущем русском бунте и о том, как молодые парни на стройке теряют пальцы и головы. Вот стриптизер, закончивший военно-музыкальное училище, живописно рисует дедовщину — бить можно куда угодно, только не в лицо, губно-зубной аппарат музыкантам нужен для работы.

Перед швейцарской компанией проплывают десятки колоритнейших русских образов, во всех рассказах всего три классических рефрена — водка, бедность и насилие. Прослушанные истории лишь изредка могут вызвать слабую улыбку, в основном праведный ужас, мрак, отчаяние — готовый багаж для потенциального эмигранта. Записи Понизовского представляют собой богатейшую фактуру, интересную уже саму по себе. Однако самое впечатляющее в «Обращении в слух» даже не фактура, а ее виртуозный анализ. Четверо русских, застрявшие в сказочных Альпах, дискутируют на тему русского народа вроде бы от нечего делать, но используют мощную базу аргументов:

тут ссылки на русскую литературу, исторические прецеденты, социологические данные, теософские труды.

Федор, больше похожий на молодого священника, нежели, на европейского студента, вдохновенно рассказывает собравшимся о том, что русские, несмотря ни на что, божьи люди. Белявский, успешный бизнесмен либеральных взглядов, остроумно насмехается: «Пока абстрактно — ах русский народ богоносец! А как конкретно — так баба с г’овядиной!» У его жены Анны своя позиция, она верит в гендерную концепцию: все мужское в России отмирает, потому что

Россия — страна-женщина, именно женщина тут — первопроходец, странствующий рыцарь. Однако и мужчина, и женщина, по мнению Анны, вынуждены вечно страдать, так как их страна, ни больше ни меньше, территория Тьмы и Вечной Ночи.

Здесь подробно воссоздается и анализируется русский метафизический ужас, как будто позаимствованный из творческого арсенала режиссера Сергея Лозницы. «Войдите в любую квартиру — не в центре, «дизайнерскую» с искусственными людьми, а в любом Мончегорске. да или даже в Москве, только подальше, в Печатниках, в Марьино, на Капотне — откройте полупустой шкаф с тряпьём, на кухню пройдите, чтобы клеёночка липкая, чтобы в линолеуме дыра, и за дверью бачок течёт ржавой струйкой — что, вы думаете, это? Бедность? Нет. Это калиточки, это тропиночки и закоулочки в ночь. (…) Ночь ледяная и чёрная, но зато нет надежды. Ночь всегда та же самая, одна и та же, а свет ненадёжен и слаб. Если теплится огонёчек — значит, чужие люди придут, будут сидеть за столом, говорить: «Ты хорошая девочка, мы приехали за тобой. » А ты должна руки вот так положить и сидеть. И кричи не кричи —кругом ночь. » — рассуждает Анна, отпивая из бокала с шампанским. Белявские, видимо, давно мечтающие эмигрировать, скептически относятся к Фединым признаниям в любви к Родине, учитывая тот скользкий факт, что сам Федя любит ее на расстоянии. Девушка Леля же со скепсисом относится ко всем троим, и выигрышно молчит.

Самая ожесточенная битва в «Обращении в слух» разыгрывается, конечно, между двумя мужчинами — юным Федей и прожженным Белявским, а оружием в их битве становится не кто иной, как Федор Михайлович Достоевский. Отдельного внимания заслуживает эпизод под интригующим названием «Разоблачение Достоевского», где Белявский, собрав все свое остроумие воедино, убедительно доказывает, что любовь писателя к русскому народу есть результат интеллигентской вины, терзающей за то, что его отец, позднее убитый крестьянами, насиловал маленьких девочек. Федя и Белявский — двойники, причем именно достоевского типа. Чем выше в своих пассажах берет Федя, тем сильнее опускает Белявский: вместо пламенной веры у него фрейдизм, вместо высокопарной идеи — грубый лингвистический анализ. «Я «подл и низок» — но зато припадаю и упадаю. Я весь в дерьме — зато падаю, плачу — и всё. И — оправдан. И воссияю! И — русский народ!» — издевается Белявский.

По сути, концепции обитателей швейцарского отеля отражают почти весь спектр тем, касающихся России и русских: тут разговоры и об особой миссии, и о вульгарной правовой дикости, об уникальном положении между Азией и Европой, о национальной идее, национальном характере, любви к насилию, альтруизме.

Все сакральные кухонные прения здесь собраны под одним переплетом, в какой-то момент они прекращают быть ни к чему не приводящим трепом, напротив, превращаются в дело чести, дело жизни, главную сюжетную интригу.

Понизовский, что важно, пытается никому не подыгрывать — все концепции хорошо аргументированы и доказаны. Причем доказаны в первую очередь той магнитофонной правдой, которую выслушивают герои.

Федины записи, они же рыночные записи Понизовского, дают роману не только объективный посконный вес — кажется, именно его зачастую не хватает современной литературе — но и крайне актуальную точку наблюдения. Во времена, когда из подслушанных ресторанных разговоров может вырасти не только журнальная статья, но и полнометражный фильм, а наиболее важным становится узнать, о чем говорят эти мужчины или те женщины,

нарративы Понизовского превращаются в тот самый материал, из которого можно наконец попытаться выудить долгожданные ответы на многие проклятые еще предками вопросы.

Пусть эти вопросы и выглядят вызывающе старомодными, однако расклад остался тот же — что в альпийской деревушке, что на страницах СМИ, что в очереди в туалет продолжают спорить те, кто готов в восхищении целовать землю, сдобренную продукцией уральского медно-химического комбината, и те, кто вместо «Россия» привык говорить «эта страна». Понизовский пытается доказывать и, удивительно, доказывает, что спор «мокроступов» и «галош» не обязан длиться вечно, для этого достаточно простого — обратиться в слух.

Источники:

http://www.libfox.ru/497746-anton-ponizovskiy-obrashchenie-v-sluh.html
http://libking.ru/books/prose-/prose-contemporary/497829-anton-ponizovskiy-obrashchenie-v-sluh.html
http://www.gazeta.ru/culture/2013/03/26/a_5116649.shtml

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector