1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Варвара турова личная жизнь. Алеша

Алеша. Колонка Варвары Туровой

24 мая 2009 года моего племянника, маленького Алешу сбила машина на пешеходном переходе на улице Долгоруковская.

Аня Немзер справляла день рождения в Мастерской в тот день, было воскресенье. Мне позвонила мама и упавшим голосом сказала:

– Алешу сбили, он в больнице.

Я не могу вспомнить, о чем я думала в машине.

В больнице (Спасибо, Господи, спасибо, врачам Скорой, которые без малейшего блата повезли его именно в 20-ую, на Полянке, клинику доктора Рошаля, которого в жизни ни в чем не обвиню и которому памятник надо поставить уже только за одну эту больницу) я обнаружила усилием воли спокойную сидящую на лавочке маму и вовсе не спокойную Аню, ходящую по коридору от одной стены до другой.

Так прошло часа, кажется 3. Или 4.

У Алеши был сильный ушиб головного мозга, перелом основания черепа, перелом ноги.

Он был в коме и не было никакой «неврологической активности».

Мы подождали, когда выйдет дежурный врач, Ирина Анатольевна, услышали: «Ситуация очень серьезная, но сегодня вам тут делать нечего, езжайте домой отдыхать, возвращайтесь завтра в 15.00 и верьте в лучшее», и уехали домой.

Мы приехали к Аниной свекрови, где ждали Анины младшие дети Петя и Инночка, и все, наперебой, стали друг друга подбадривать. Очень активно. Очень искренне. Как в какой-то пьесе. Как будто мы репетировали это много раз.

В 15 часов в больнице на Полянке происходит вот что. В холл приемного отделения выходит дежурный врач реанимации. Он говорит : «Информация», и к нему выстраивается очередь. Очередь из бледный нервных осунувшихся людей, родителей детей, с которыми все не в порядке. Врач по очереди, тихонько, чуть в стороне, рассказывает родителям, что нового случилось за сутки. Если случилось. Если у врача звонит в этот момент телефон, он просто говорит в трубку: «я на информации». На том конце всегда знают, что это значит.

Это единственное время суток, когда ты хоть как-то можешь со всем этим справляться. До 15.00 жизнь имеет какой-то смысл и конкретное занятие – ты ждешь 15.00.

Наутро нам сказали, что гематома увеличилась больше, чем в 2 раза, что его готовят к операции. Будут делать трепанацию, удалять гематому. Мы все слышали слово «трепанация» только в кино, и очень испугались, конечно. Но все, наперебой, стали подбадривать друг друга и особенно Аньку. Как в пьесе. Как будто выучили, что именно надо говорить в таких ситуациях. Как будто мы это репетировали.

Потому, что это и называется крепкая семья. Мы так называемся.

Алешу прооперировали. Ситуация лучше не становилась, в коме он не проявлял никаких признаков этой самой неврологической активности, внутричерепное давление скакало очень резко и как нам объясняли врачи именно это и было самым опасным.

Мы дышали вместе с ним. Мы ходили по городу с Анькой, ездили во все монастыри (даже не только из-за желания молиться о нем (конкретное дело в таких ситуациях – дико важная вещь!)), сколько и из-за общей там тишины и покоя). Мы сидели в монастыре Даниловском у цветущих клумб и пытались быть такими спокойными, и так ровно дышать, чтобы и Алешино давление успокоилось. Чтобы как-то передать ему наш покой. Которого, конечно, не было и в помине, но который мы изо всех сил старались выработать.

Все это время, рядом с нами был человек, который Алешу сбил. 19-летний дагестанец Гаджи. И его семья – старший брат Александр и мама – Лидия. Мне казалось, и кажется до сих пор, что вообще-то, это было испытание для их (а не для нашей) семьи. Бог затеял это не про нас, а про них.

Потому что я никогда не видела такого раскаяния, такого мучения, такого ада. Они очень бедная семья, у них ничего нет, они хотели заработать в Москве хоть что-то. Лидия, в платочке, деревенская такая, плакала не переставая. Совсем. Без остановки. Говорила сквозь слезы: «Выздоровеет мальчик – поедем к нам Дагестан. Костер сделаем, барана зарежем, шашлык будет делать, шалаш поставим!». Гаджи молчал и не мог (физически смотреть нам в глаза). Александр тихо повторял: «Пусть лучше Аллах меня заберет!». Мы очень сблизились с ними в то время. Не потому, что мы такие уж хорошие, правда. Просто вы не видели их глаз.

Отец Алексей Уминский приехал из дома по первой Аниной просьбе, открыл запертую церковь и мы молились в пустой церкви этой. Я не знаю не просто, что было бы с Алешей, если бы не эти молитвы с о. Алексеем, я не знаю в первую очередь, что было бы с нами, что было бы со мной.

Ситуация не улучшалась. Врачи, выходящие в 15.00, один раз в сутки, к нам, говорили одно и то же, чуть разными интонациями. Ирина Анатольевна пыталась говорить нам что-то обнадеживающее, низенький полный лысый доктор, хирург с толстыми руками, переживал так, как будто это его ребенок (я даже подумала — надо же, а я думала для такой работы надо наоборот каменным быть, ан нет, живые все люди), еще одна доктор была холодна и профессиональна и на Анин прямой вопрос «А какой самый худший вариант, кроме летального, который может случиться?» (не задавайте таких вопросов врачам, что бы ни происходило, никогда) ответила: «На данный момент ситуация говорит о том, что есть довольно большой шанс, что он проведет жизнь в вегетативном состоянии».

У нас были распределены роли, это было важно. Мы все поддерживали и питали друг друга и Аню, но все как-то по-разному. Мы запретили людям (близким и переживающим за нас) плакать при нас или говорить что-либо вроде «Анечка, бедная, как же ты выдерживаешь это». Запретили, прямым текстом. Мы запретили ездить с нами вместе в больницу моей любимой крестной, которая не могла сдерживать слез.

Числа, кажется, 4 июня (как я могла забыть? 4?), Аня Красильщик написала мне смс, что машина сбила 6-летнего Глеба, сына наших друзей. Мы сразу позвонили им, мы думали помочь им, в том числе тем опытом, который у нас уже к тому моменту был. Мы как раз выходили из больницы в момент этого смс. А через 2 часа другая Аня, Карельская, написала мне два слова: «Глеб умер».

Мне никогда не приходило в голову, что моя поддержка, слово какое-то, не говоря уже о присутствии на молебне, может облегчить ситуацию незнакомым людям. Мне казалось, что им до меня, а мне до них

Потом у наших друзей был день, когда они с утра ходили на похороны Глеба, а вечером на молебен, куда мы очень попросили их всех прийти, вместе помолиться за Алешу. И когда молебен закончился, отец Алексей повернулся к нам (было человек 70), посмотрел, и вместо проповеди сказал: «Все будет хорошо!».

Читать еще:  Джимми пейдж биография. После распада Led Zeppelin

Отец Алексей это сказал, в том числе потерявший несколько лет назад своего взрослого сына, и отпевавший его. Было какое-то чувство, что ему лучше знать. Что все будет хорошо.

Мы всей толпой пошли гулять на бульвар, мы старались веселиться, не буйно, не фальшиво, а как-то по-настоящему. Мы старались благодарить. Друг друга, людей, которые невероятно, невероятно, неправдоподобно нас поддерживали.

За те дни мы получили сотни (!) писем, записок, звонков и смс от, часто, незнакомых вовсе людей. Это – мое главное открытие за год. Я часто помогала друзьям и поддерживала их. Но мне никогда не приходило в голову, что моя поддержка, слово какое-то, не говоря уже о присутствии на молебне, может облегчить ситуацию незнакомым людям. Мне казалось, что им до меня, а мне до них. Многие мои друзья не звонили мне в то время, потому что «ну мы думали, тебе не до нас». Всегда звоните. Всегда пишите.

В Мастерскую пришла женщина и оставила мне записку – «Знайте, что в таком-то храме, каждый вечер весь приход молится за Алешу». Александр (брат Гаджи) говорил нам: «За Алешу вчера 4 тысячи мусульман молилось, мы попросили всех попросить». На молебен пришли люди, которые просто читали мой жж, они никогда не видели ни меня, ни Алешу, ни Аню. Но они пришли. Я не знала, что такое бывает. Я не знаю, как их – вас – благодарить.

Вы не представляете, как это важно. Никогда не стесняйтесь позвонить и сказать: «Я с тобой. Я все время с тобой. Чем тебе помочь? Хочешь, я приеду?». Это важно. Это очень помогает. Очень.

Алеша все не начинал дышать сам.

Я уехала с Инкой и Петей в Кратово. Там я легла попробовать поспать днем на первом этаже, и засыпая, увидела, как качаются верхушки сосен. Подумала что-то вроде: «может этот ветер поможет ему дышать, пусть ему станет легко», и впервые за те дни заснула спокойно. Проснулась от Анютиного звонка: «Алеша проснулся из комы, он даже пытался говорить».

На следующий день была Троица. Как сегодня. Мы ехали в церковь к Уминскому, и когда зашли в нее, я говорю – Ань, сегодня самый счастливый день в твоей жизни?

– Самый счастливый будет, когда я приду сюда с Алешей.

Постепенно Алеша приходи в себя, как только его перевели в обычную палату, его стало можно навещать. Я пришла и испугалась. Передо мной на кровати сидел лысый, бледный, похудевший мальчик, с какими-то заторможенными реакциями, какой-то очень повзрослевший и грустный. У меня сжималось сердце от мысли, что он таким будет теперь. Это только потом мне объяснили, что ему давали в то время такое количество всяких препаратов, что он просто не мог не быть заторможенным, что нельзя выходить из комы прямиком в нормальную жизнь и т.д.

Конечно, меня страшно интересовало, видел ли он что-нибудь, пока «спал».

«Мне казалось, я у бабушки (нашей с Аней мамы Алисы) и хочу в школу уйти, а Алиса мне говорит: «Не ходи сегодня в школу, Алешенька, ты болен».

А еще ужасно неприятная музыка в реанимации играет».

Я подумала – радио какое-то моет врачи дежурные слушают. Ничего подобного. Не играет там никакая музыка, я позже узнала.

Гаджи пришел в больницу в какой-то момент и подарил Алеше настоящий дагестанский нож. Они были как братья, правда. Такие два пацана.

А еще через неделю Александр, старший брат Гаджи, разбился насмерть в автокатастрофе.

В Дагестан мы так и не поехали, у них начался траур, и т. д.

Маленький Алеша вскоре пришел в церковь, ту самую, на костылях. Ему было неловко, потому что туда пришла куча народу, которая его никогда не видела, но которая жила новостями о нем в течении всех тех недель.

Потом, на следующую Троицу, он прислуживал в Алтаре, взрослый, высокий, в белоснежном стихаре.

А этим летом в Шишаках мой яблочный пирожок маленький Алеша схватил меня на руки и кружил по террасе. Совсем большой. Приходит в Мастерскую сам, играет на флейте и гитаре, мечтает стать врачом. Сегодня у него день рождения.

Зачем я все это написала?

Да просто, на самом деле, я хочу сказать вам, друзья, – спасибо вам всем, отмолили, спасли.

Варвара турова личная жизнь. Алеша

Сегодня в нашей рубрике певица, музыкант, журналист, актриса, путешественница, общественный деятель и к тому же успешный бизнесмен. А так же красивая девушка и хороший человек. И все это в одном лице, между прочим. Как это удается Варваре Туровой, мы не знаем. Потому что мы беседовали с ней сегодня исключительно о ее любимом детище — Мастерской. Это место знают и любят многие горожане, кажется что оно было всегда. Проекту на днях исполняется 4 года. Действительно долгожитель по московским меркам! Итак, начнем…

— Варвара, как и кому пришла идея создать такое место?

— Мы очень любим театр, но в Москве не было ни одного клуба, который был бы с ним связан. Поэтому мы давно хотели открыть то место, в котором каким-то образом он бы присутствовал. Мы даже и не мечтали о помещении с отдельным театральным залом. Но были идеи построить клуб с небольшой сценой, на которой шли бы маленькие оперы.

Я занималась клубами всю жизнь, но никогда их не строила сама. В своё время я работала и барменом, и официантом, и уборщицей, и посудомойкой, и пиар-менеджером в самых разных местах. Я вообще музыкант, но надо было как-то подрабатывать, и почему то это всегда было связано с клубами. А потом Алексей Паперный сказал: «Я нашёл помещение и там есть настоящий театральный зал. Давай вместе всё придумаем и построим». И тогда мы стали придумывать и чудовищно ругаться, просто грызться по поводу всего: стен, занавесок и так далее. Но мне кажется, что из этих споров и вырос успех этого места и его популярность, а также совершенно неописуемый, но очень узнаваемый стиль.

Очень многие люди говорят мне про «Мастерскую» — «как дома», хотя, мне кажется, совсем она не похожа на привычное понимание слова «дом». Мне кажется, люди имеют в виду какой-то покой, и для меня это самое важное, самое ценное в ней.

Когда мы придумывали название для клуба, у нас были разные варианты — «Игра», «Фигаро» и т.д. Но мы решили назвать его «Мастерской», потому что мы хотели, чтобы здесь не только играли музыканты, но и всё время происходило бы какое-то варево, как в котле. Ещё у нас была идея знакомить некоторых людей друг с другом и каким-то образом сводить их. Это уже несколько раз получилось и довольно успешно. Когда, например, к нам приходил какой-нибудь человек со своим спектаклем, и мы понимали, что для его постановки идеально подойдёт музыка нашего знакомого композитора. Получается такая тайная продюсерская деятельность, свести правильных людей друг с другом. Но вот, что не удалось из наших планов, так это устраивать раз в неделю «прослушивание» всех желающих в театральном зале, своеобразный «поиск талантов», это оказалось просто невыносимым кошмаром и больше мы такое не проводим.

Читать еще:  Джазовый стиль: Новоорлеанский джаз.

— В «Мастерскую» приходит очень разноплановая публика. Как вы думаете, что привлекает их и почему они должны приходить сюда?

— Я считаю, что никто не должен сюда ходить. Мне нравится, как я здесь себя чувствую, и я знаю, что очень многие люди чувствуют себя здесь также и для нас это очень важно. У меня очень тяжёлые отношения со словом модный, мне всё время говорят «Вы совсем не модные» и видимо подразумевается, что это недостаток, а для меня это ничто. У «Мастерской» нет никакой задачи быть «модным местом», потому что я, честно говоря, не вполне понимаю, что это такое.

В Москве есть «модные места», например, «Gipsy», они мне очень нравятся, мне кажется, что это лучшее место в городе, даже лучше нашего, и может быть ещё клуб «Пропаганда». Но это какой-то совершенно отдельный жанр, я ими восхищаюсь, но я не хочу быть такой. Мне нравится то, что происходит у нас, совсем не всегда, но в большом проценте случаев. Мне нравится, что люди, которые здесь работают, вкладывают в это душу, не спят ночами. Наверное, так любой владелец клуба может сказать, но для меня это ребёнок, вне всякого сомнения. У меня нет детей, но, как и любая литературно настроенная девушка представляю себе идеального, розового младенца, который тихо спит, ест, сидит в ванне, но на самом деле в жизни, я думаю, всё это сильно отличается от моих представлений. В том числе, когда ребёнок вырастает, он сам знает, куда ему деваться, с кем ему общаться, на ком ему жениться. И ты никак не можешь это контролировать, ты должен это каким-то образом принимать.

Когда мы строили «Мастерскую» я точно знала, какой столик будет самый уютный, где будут сидеть и на что будут смотреть, но всё получилось совсем не так как я себе это представляла. И это даже не связано, например, с деньгами, потому что, конечно, должен быть бизнес-план и ему нужно соответствовать, но в том, что касается каких-то эмоциональных вещей, ты никогда не знаешь, что будет. И «Мастерская» — это совершенно отдельный от меня ребёнок, у которого есть своё собственное мнение, свой собственный характер, который меня иногда страшно бесит. Как с настоящим ребёнком, иногда хочется просто дать по башке: «Не нравится мне какую музыку ты слушаешь, дорогая дочка», но она такая, она не похожа ни на меня, ни на Алёшу (Алексей Паперный), мы ведь вместе строили, почти как родители.

Мне нравится что «Мастерская» какая-то своя, что здесь происходит какой-то абсолютный бардак, что нет никакого официоза, здесь как на даче у друзей: всё в беспорядке, в тесноте, ничего невозможно найти, но ты прекрасно провёл время и вспоминаешь это потом как большое счастье.

— Вероятно, в таком месте часто происходят необычные истории? Можете рассказать одну из них?

— Однажды мне нужно было срочно найти группу настоящих чёрных джазменов для одного мероприятия в клубе «Река». У меня была всего неделя, и за эту неделю я обзвонила всех своих знакомых музыкантов от Америки до Австралии, я нашла много подходящих групп, но все они были заняты, не хватало времени сделать визу. И вот в полном отчаянии я как-то ночью зашла в «Мастерскую» и обнаружила, что там сидит двадцать прекрасных чёрных парней в каких-то красных смокингах с бриллиантами в ушах и в белых мехах, которые играют на фортепиано, поют и танцуют. И первые пятнадцать минут я просто не могла пошевелиться, потому что именно то, что я искала целую неделю по всему миру, оказалось в «Мастерской». Это была некая группа, которая приехала на совершенно другой концерт, но мы их немедленно свели с организаторами в «Реке» и они там тоже отыграли концерт.

— Какие у вас планы на этот год? Будут ли здесь выступать иностранные музыканты?

— 7 марта у «Мастерской» день рождения, ей исполняется 4 года. Мы планируем устроить здесь очень крутую вечеринку, но пока ничего не скажем об этом. А насчёт музыкантов, в этом году у нас есть гигантские планы по поводу weekend-фестивалей разных стран. В одни выходные это может быть Швеция, в другие Америка, и так далее.

Интервью — Анастасия Нарушевич. Фото — из архива В. Туровой.

ТУРОВА Варвара ( род. 1990)

Варвара ТУРОВА (род. 1990) — музыкант, актриса, журналист: Статьи | Фотогалерея.

Варвара Турова до последнего времени более известна в качестве журналиста, музыкального критика (работала музыкальным обозревателем в газете «Коммерсантъ»), продюсера, организатора клубной деятельности. В. Турова отличается прямотой и нежеланием (или неумением) скрывать нелицеприятные оценки.

Собственно театральная деятельность В. Туровой началась с создания совместно с режиссером, драматургом, музыкантом А. Паперными и художником П. Пастернаком театрального клуба «Мастерская». «Заболев» театром, Турова рано или поздно должна была оказаться на сцене. В густонаселенном действующими лицами спектакле «клубного» формата «Река» (автор пьесы и режиссер А. Паперный) ее героиня Маша совсем не потерялась. В спектакле «Четыре пьесы» (режиссер А. Паперный) актерами «Мастерской» разыграны 4 почти не связанных друг с другом истории, которые все посвящены любви, точнее, поиску своей дороги к неизбывной любви. В одной из новелл Варвара Турова остается на сцене одна и обнаруживает способность «держать» зрителя монологом в длинной сцене практически лишенной действия.

Следующий спектакль «Август» в рамках проекта «Платформа» позиционируется его создателями (автор пьесы и режиссер А. М. Паперный) как постановка о странных человеческих отношениях. По форме это соединение традиционного театра и поэтики абсурда. Варвара Турова играет здесь главную женскую роль. Работу в спектакле «Август» по признанию актрисы, она переживает как ощущение абсолютного удовлетворения и удовольствия от работы.

Работа в проекте К. Серебренникова «Платформа» дает основание говорить о Варваре Туровой как о талантливой актрисе, хотя она сама никогда не помышляла об актерской карьере.

Варвара ТУРОВА: статьи

Варвара ТУРОВА (род. 1990) — музыкант, актриса, журналист: Статьи | Фотогалерея.

МНЕ КАЖЕТСЯ, Я НЕ БОЮСЬ СМЕРТИ

Я летела на самолете, и самолет стал падать. Вокруг меня люди стали плакать, молиться, кричать, биться в истерике. А я подумала: «Боже мой, я умираю, какое счастье». Меня охватила настоящая эйфория. Следом мелькнула мысль «Как же мама, папа, они не переживут», и сразу же следующая — «Теперь это уже не мое дело. Это уже не моя проблема. К сожалению, я уже не могу им помочь. Я должна, обязана заняться своим делом, прямо сейчас, делом умирания, я должна заняться собой, и наконец-то у меня есть эта возможность».

Читать еще:  Музей кунсткамера история. История кунсткамеры

Я сидела в кресле, смотрела в окно, видела, с какой невероятной скоростью приближаемся мы к земле, и испытывала настоящее счастье, нетерпение, как в детстве,когда не терпится получить подарок. Потом самолет смог вырулить, благополучно приземлился, я по этому поводу не испытала ничего, ну так, пожала плечами, и пошла по своим делам, а потом проснулась.

Этот сон — всего лишь сон — я помню каждый день. Я помню это счастье, полное отсутствие страха, и нетерпение — от того, что скоро я узнаю, как обстоит дело там, на самом деле, наконец-то я узнаю что там. Я узнаю, есть ли Бог, я узнаю, что он такое, я узнаю, что происходит после жизни. Я стану свободной.

Мне пока что очень повезло, я пока что почти никогда не теряла близких. Мой дедушка умер от старости, он умер у нас на руках, окруженный близкими, мы всей семьей не выходили из дома два последних дня его жизни, мы с сестрой пели ему на два голоса, он был с нами, нам было грустно с ним расставаться, но в этом не было трагедии. Это был естественный, красивый и счастливый уход.

Последнее время я хожу на похороны почти каждую неделю. Умирают друзья, дети и родители многих моих друзей. Их смерти не касаются меня впрямую, я хожу туда, чтобы поддержать своих друзей. Я даже представить не могу, каково им. Как они это переживают. Я не могу представить ничего тяжелее, чем разлука с любимыми родными людьми, с детьми. Я не могу представить, как можно пережить смерть собственного ребенка. Это случилось с очень многими моими близкими. Слишком многими.

Я очень боюсь терять. У меня такая фобия. Некоторые люди боятся темноты или высоты. Я боюсь потерять. Я не знаю, как быть с этой фобией, мне ведь точно придется терять, хоронить, снова и снова просыпаться и знать, что мне не приснилось это горе, знать, что я больше не увижу кого-то, кого очень люблю. Моя фобия настолько сильна, что я не могу допечатать этот текст. Меня сковывает этот страх.

Недавно я поделилась этим страхом со своей семьей. Я сказала им — «пожалуйста, будьте осторожны, осторожно водите машину, проверяйтесь у врачей, вообще, берегите себя, потому что я очень боюсь вас потерять, я боюсь этого постоянно, в ежедневном режиме, без выходных». Мне ответили в том смысле, что так нельзя, надо верить, надо верить и надеяться на лучшее. Надо верить, что все будет хорошо. И надо верить, что смерть не разлучит нас. Надо верить.

Меня крестили, когда мне было несколько недель. Я выросла в доме, в котором слова вера, православие, церковь имели и имеют значение. Я выросла в традиции, в которой принято не сомневаться в существовании ада и рая, в существовании Господа, который поощряет и наказывает, испытывает и любит, который больше, лучше и прекраснее всего на свете. Я выросла в православии, в православной Церкви, в которой не принято задавать слишком много вопросов. Принято верить. Я выросла в этом и я не задавала вопросов. Мне не приходило в голову их задать. Я не знаю, к чему я пришла спустя много лет того, что сама считала верой.

Привет, меня зовут Варя, я учусь петь, я православная, и я не знаю, есть ли Бог. Или, например, я не верю, что существует ад. Я не могу поверить, что великий, прекрасный Бог, которого я, как я всегда думала, любила всю свою жизнь, может взять и не простить кого-то. Отправить кого-то на раскаленную сковородку, в кипящее масло. Я не знаю, что такое рай. Увидимся ли мы с нашими любимыми, потом, на небесах? Или рай это индивидуальное понятие, частная собственность, отдельные номера с красивым видом?

Я выросла и стала задавать себе все эти вопросы. Я не знаю, как быть с основными догмами, законами и тезисами Православия, почти к каждому из них у меня теперь есть вопрос. Я не нахожу на них ответов. Может быть, моя вера не проходит испытание моими же собственными вопросами. Может быть, она непростительно мала. Я не знаю.

Но я не сомневаюсь ни одной секунды — жизнь не кончается смертью. Я чувствую, знаю, слышу это. В каждом дне, в каждом порыве ветра, я чувствую и ощущаю физически существование чего-то несравнимо большего, чем наша жизнь. Может быть я слишком самонадеянна, раз мне приснился такой прекрасный сон про собственную смерть. Может быть, это совершенная иллюзия, милая мелодрама. Может быть, мне только кажется, что я не боюсь своей собственной смерти. Страх смерти — один из основных инстинктов любого живого существа, страх смерти — наш центр, страх руководит нами, провоцирует нас, сковывает нас, развивает нас, страх движет нами. Может быть, я боюсь своей собственной смерти так сильно, что даже не замечаю этого страха. Но мне ничего неизвестно об этом. Мне кажется, я не боюсь.

Я каждый день думаю, какой большой это эгоизм. Какая большая это гордыня, делать такую большую разницу, между своей смертью и смертью близких.

Мне придется многих терять, я не смогу этого избежать, я не смогу к этому заранее подготовиться, я не смогу подстелить соломку, мое сердце будет разрываться каждый раз, когда мне придется терять кого-то, кого я люблю. Но каждый день, каждый день, ежедневно, без выходных, я стараюсь помнить — когда-нибудь я тоже умру. Это помогает.

Я умру, и я узнаю, как обстоят дела на самом деле. И я надеюсь, что каждым днем, каждым порывом ветра, каждым ливнем, каждой птицей над рекой, каждым розовым небом, зимним вечером, каждым знойным августовским днем, каждым толстенным старым деревом, каждой пушинкой, каждой сменой света, когда солнце в полдень вдруг уходит за тучу, и в комнате становится темней — всем этим я каким-то образом смогу помочь тем, кто будет тосковать обо мне. Может быть, каким-то образом я смогу помочь им точно чувствовать, что моя жизнь не кончилась смертью. Что жизнь не кончается смертью. Что жизнь не конечна.

И что смерти нет.

Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР Ежедневное интернет-СМИ

Карта сайта

Источники:

http://www.medved-magazine.ru/articles/Varvara_Turova_Aliosha.2414.html
http://cozymoscow.me/bolshoj-razgovor/varvara-turova-o-modnyx-mestax-bardake-i-nastoyashhix-dzhazmenax.html
http://www.sinergia-lib.ru/index.php?page=turova_v&view=print

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector