4 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Уильям стайрон — выбор софи. Выбор софи

Уильям стайрон — выбор софи. Выбор софи

Памяти моего отца (1889–1978)

Кому дано запечатлеть ребенка

Среди созвездий, вверив расстоянье

Его руке? Кто слепит смерть из хлеба, –

Во рту ребенка кто оставит

Семечком в яблоке?… Не так уж трудно

Понять убийц, то это: смерть в себе,

Кто смерть в себе носить еще до жизни,

Носить, не зная злобы, – это вот

…я отыскиваю ту важнейшую область

Души, где чувству братства противостоит

В те дни на Манхеттене было почти невозможно найти дешевую квартиру, так что мне пришлось перебираться в Бруклин. Шел 1947 год, и одной из приятных особенностей того лета, которое я так живо помню, была погода, солнечная и мягкая, в воздухе пахло цветами, словно бег дней остановился на вечной весне. Я был благодарен судьбе уже и за это, поскольку молодость моя, как я считал, влачила наижалчайшее существование. Мне было двадцать два года, и, стремясь выбиться в писатели, я обнаружил, что творческий жар, который в восемнадцать лет поистине сжигал меня чудесным неугасимым пламенем, превратился в тусклый контрольный огонек, чисто символически светившийся в моей груди или там, где некогда гнездились мои самые неутолимые чаяния. И не то чтобы мне больше не хотелось писать – я попрежнему страстно жаждал создать роман, который так долго томился в каземате моего мозга. Одно плохо: едва написав несколько отличных абзацев, я уже ничего больше не мог из себя выжать, или же – следуя образному выражению Гертруды Стайн[2] по адресу одного незадачливого писателя «потерянного поколения» – соки-то во мне были, да только не хотели выливаться. В довершение беды я сидел без работы, почти без денег и, подобно другим моим землякам, сам изгнал себя на Флэтбуш-авеню, пополнив число голодных и одиноких молодых южан, блуждавших в этом еврейском царстве.

Зовите меня Стинго, или Язвина, – в ту пору ко мне обращались именно так. Прозвище это пошло из приготовительной школы, которую я посещал в моем родном штате Виргиния. Эта школа была приятным заведением, куда меня, четырнадцатилетнего мальчишку, зачислил после смерти матери мой сраженный горем отец, обнаружив, что ему со мною не справиться. А я отличался несобранностью и, кроме того, судя по всему, не проявлял внимания к личной гигиене, отчего меня вскоре и прозвали Стинки, иными словами – Вонючкой. Но шли годы. Время делало свое дело, да и привычки мои радикально изменились (собственно, меня до того застыдили, что я стал архичистюлей), так что начала исчезать необходимость в таком режущем слух прозвище и оно превратилось в более приятное или хотя бы менее неприятное – Стинго, или Язвина. После тридцати я каким-то таинственным образом расстался с Язвиной – прозвище это исчезло из моей жизни, словно растворилось в тумане, и я не жалел об утрате. Но в ту пору, о которой я пишу, я все еще был Язвиной. Если читатель, однако, удивится, не найдя этого имени в начале повествования, пусть он учтет, что я описываю тот грустный, одинокий период моей жизни, когда я, подобно свихнувшемуся отшельнику в горной пещере, отгородился от всего мира и ко мне вообще редко кто обращался.

Я был рад, что лишился работы – первой и единственной в моей жизни работы за жалованье, если не считать службы в армии, – хотя ее потеря основательно подорвала мою и без того скромную платежеспособность. К тому же, я думаю, мне полезно было так рано понять, что я никогда и нигде не смогу удовлетворить требованиям, предъявляемым к чиновнику. Учитывая то, как я жаждал получить это место, я, надо сказать, сам удивился чувству облегчения – и даже радости, – с каким воспринял свое увольнение всего пять месяцев спустя. В 1947 году работу найти было трудно, особенно в издательстве, а мне посчастливилось получить место в одном из крупнейших издательств в качестве «младшего редактора» – эвфемизм, обозначающий человека, читающего рукописи. В ту пору, когда доллар имел большую ценность, чем теперь, условия найма определял хозяин, что и явствует из моего жалованья – сорок долларов в неделю. После вычета налогов вознаграждение за мои труды составляло на худосочно-голубом чеке, который каждую пятницу приносила мне маленькая горбунья-расчетчица, немногим более девяноста центов в час. Меня ничуть не возмущало, что один из самых влиятельных и богатых издателей мира платил своим сотрудникам столь мизерное жалованье: молодой и полный жизненных сил, я смотрел на свою работу – по крайней мере в самом начале – как на нечто возвышенное, а кроме того, в качестве компенсации ждал от нее немало пленительных минут: обеды в ресторане «21», ужины с Джоном О’Харой, встречи с самоуверенными и блестящими, но плотоядными писательницами, которые будут таять от моей редакторской проницательности, и так далее.

Однако вскоре выяснилось, что ничего этого нет и в помине. Во-первых, хотя издательство – процветавшее главным образом за счет выпуска учебников, промышленных справочников и десятка технических журналов, охватывавших столь разнообразные и таинственные области знания, как свиноводство, или похоронное дело, или штампованные пластмассы, – наряду с этим печатало и романы, и публицистику, для чего и требовались молодые стилисты вроде меня, список его авторов едва ли мог привлечь внимание человека, серьезно интересующегося литературой. Так, например, к моменту моего поступления наиболее известными писателями, которых рекламировало издательство, были: отставной адмирал, ветеран Второй мировой войны, и бывший коммунист-осведомитель с чрезвычайно раздутой репутацией, создавший с чьей-то помощью свою mea culpa[3] – сочинение, прочно занимавшее место в середине списка бестселлеров. Писателей, чье имя могло бы стоять в одном ряду с Джоном О’Харой, там не было и в помине (поклонялся-то я более прославленным литераторам, но О’Хара, как мне казалось, был писателем того типа, с которым молодой редактор мог пойти в ресторан или напиться). А кроме того, уж больно угнетала меня нудота, которой я занимался. В ту пору «Макгроу-Хилл энд компани» (а я работал именно там) не блистало литературными шедеврами – оно так долго и так успешно занималось выпуском технических трудов, что небольшой отдел художественной литературы, где я трудился и где мы стремились дотянуться до уровня издательств «Скрибнер» или «Кнопф», считался эдаким пустяковым придатком. Совсем как если бы крупные универмаги, вроде «Монтгомери уорд» или «Мастерс», обнаглев, вздумали открыть у себя салон по продаже изделий из норки и шиншиллы, хотя все знали бы, что это крашеный японский бобер.

Читать еще:  Законы адата в Чечне: что это такое. Ф.А

Итак, будучи работягой, находившимся на самой низшей ступени служебной лестницы, я не только не допускался к чтению более или менее добротных рукописей, но вынужден был ежедневно продираться сквозь дебри беллетристики и публицистики наискромнейшего качества, листая кипы залитой кофе, замусоленной дешевой бумаги, чей засаленный, потрепанный вид громогласно возвещал о глубине отчаяния автора (или литературного агента) и о том, что издательство «Макгроу-Хилл» – его последняя надежда. Но в моем возрасте, да еще когда моя тупая башка была забита английской литературой, я был столь же непреклонно требователен, как Мэтью Арнолд,[4] считая, что письменное слово должно нести лишь предельно серьезные истины, и относился к этим жалким детищам тысяч неизвестных мне людей, в одиночестве вынашивавших свою хрупкую мечту, с высокомерной абстрактной ненавистью, какую питает обезьяна к блохам, вылавливаемым в своей шерсти. Я был непреклонен, категоричен, беспощаден, нетерпим. Сидя в своей стеклянной клетушке на двадцатом этаже здания «Макгроу Хилл» – архитектурно внушительной, но производящей удручающее впечатление зеленой башне на Сорок седьмой улице Западной стороны Нью-Йорка, – я направлял все свое презрение, какое может возникнуть лишь у человека, только что закончившего чтение «Семи типов двусмысленности»,[5] на кипы рукописей, уныло громоздившиеся на моем столе и такие невероятно тяжелые от вложенных в них надежд и хромающего синтаксиса. Я должен был дать достаточно подробное описание каждого произведения, независимо от его качества. Сначала я получал от этого истинное удовольствие и от души наслаждался, лихо разнося в пух и прах и умерщвляя рукописи одну за другой. Но через какое-то время их неизменная посредственность стала приедаться, мне надоело однообразие моей работы, надоело курить сигарету за сигаретой, смотреть на подернутый смогом Манхэттен и выдавать бессердечные отзывы вроде вот этого, который я сохранил в память о том иссушающем душу, удручающем времени. Привожу его здесь дословно, без всякой редактуры.

Уильям Стайрон — Выбор Софи

Уильям Стайрон — Выбор Софи краткое содержание

С творчеством выдающегося американского писателя Уильяма Стайрона наши читатели познакомились несколько лет назад, да и то опосредованно – на XIV Московском международном кинофестивале был показан фильм режиссера Алана Пакулы «Выбор Софи». До этого, правда, журнал «Иностранная литература» опубликовал главу из романа Стайрона, а уже после выхода на экраны фильма был издан и сам роман, мизерным тиражом и не в полном объеме. Слишком откровенные сексуальные сцены были изъяты, и, хотя сам автор и согласился на сокращения, это существенно обеднило роман. Читатели сегодня имеют возможность познакомиться с полным авторским текстом, без ханжеских изъятий, продиктованных, впрочем, не зловредностью издателей, а, скорее, инерцией редакторского мышления.

Уильям Стайрон обратился к теме Освенцима, в страшных печах которого остался прах сотен тысяч людей. Софи Завистовская из Освенцима вышла, выжила, но какой ценой? Своими руками она отдала на заклание дочь, когда гестаповцы приказали ей сделать страшный выбор между своими детьми. Софи выжила, но страшная память о прошлом осталась с ней. Как жить после всего случившегося? Возможно ли быть счастливой? Для таких, как Софи, война не закончилась с приходом победы. Для Софи пережитый ужас и трагическая вина могут уйти в забвение только со смертью. И она добровольно уходит из жизни…

Выбор Софи — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Памяти моего отца (1889–1978)

Кому дано запечатлеть ребенка

Среди созвездий, вверив расстоянье

Его руке? Кто слепит смерть из хлеба, –

Во рту ребенка кто оставит

Семечком в яблоке?… Не так уж трудно

Понять убийц, то это: смерть в себе,

Кто смерть в себе носить еще до жизни,

Носить, не зная злобы, – это вот

Райнер Мария Рильке. Из Четвертой Дуинской элегии

…я отыскиваю ту важнейшую область

Души, где чувству братства противостоит

Андре Мальро. Лазарь, 1974

В те дни на Манхеттене было почти невозможно найти дешевую квартиру, так что мне пришлось перебираться в Бруклин. Шел 1947 год, и одной из приятных особенностей того лета, которое я так живо помню, была погода, солнечная и мягкая, в воздухе пахло цветами, словно бег дней остановился на вечной весне. Я был благодарен судьбе уже и за это, поскольку молодость моя, как я считал, влачила наижалчайшее существование. Мне было двадцать два года, и, стремясь выбиться в писатели, я обнаружил, что творческий жар, который в восемнадцать лет поистине сжигал меня чудесным неугасимым пламенем, превратился в тусклый контрольный огонек, чисто символически светившийся в моей груди или там, где некогда гнездились мои самые неутолимые чаяния. И не то чтобы мне больше не хотелось писать – я попрежнему страстно жаждал создать роман, который так долго томился в каземате моего мозга. Одно плохо: едва написав несколько отличных абзацев, я уже ничего больше не мог из себя выжать, или же – следуя образному выражению Гертруды Стайн[2] по адресу одного незадачливого писателя «потерянного поколения» – соки-то во мне были, да только не хотели выливаться. В довершение беды я сидел без работы, почти без денег и, подобно другим моим землякам, сам изгнал себя на Флэтбуш-авеню, пополнив число голодных и одиноких молодых южан, блуждавших в этом еврейском царстве.

Зовите меня Стинго, или Язвина, – в ту пору ко мне обращались именно так. Прозвище это пошло из приготовительной школы, которую я посещал в моем родном штате Виргиния. Эта школа была приятным заведением, куда меня, четырнадцатилетнего мальчишку, зачислил после смерти матери мой сраженный горем отец, обнаружив, что ему со мною не справиться. А я отличался несобранностью и, кроме того, судя по всему, не проявлял внимания к личной гигиене, отчего меня вскоре и прозвали Стинки, иными словами – Вонючкой. Но шли годы. Время делало свое дело, да и привычки мои радикально изменились (собственно, меня до того застыдили, что я стал архичистюлей), так что начала исчезать необходимость в таком режущем слух прозвище и оно превратилось в более приятное или хотя бы менее неприятное – Стинго, или Язвина. После тридцати я каким-то таинственным образом расстался с Язвиной – прозвище это исчезло из моей жизни, словно растворилось в тумане, и я не жалел об утрате. Но в ту пору, о которой я пишу, я все еще был Язвиной. Если читатель, однако, удивится, не найдя этого имени в начале повествования, пусть он учтет, что я описываю тот грустный, одинокий период моей жизни, когда я, подобно свихнувшемуся отшельнику в горной пещере, отгородился от всего мира и ко мне вообще редко кто обращался.

Читать еще:  Портреты антониса ван дейка. Портрет Паулины Адорно

Я был рад, что лишился работы – первой и единственной в моей жизни работы за жалованье, если не считать службы в армии, – хотя ее потеря основательно подорвала мою и без того скромную платежеспособность. К тому же, я думаю, мне полезно было так рано понять, что я никогда и нигде не смогу удовлетворить требованиям, предъявляемым к чиновнику. Учитывая то, как я жаждал получить это место, я, надо сказать, сам удивился чувству облегчения – и даже радости, – с каким воспринял свое увольнение всего пять месяцев спустя. В 1947 году работу найти было трудно, особенно в издательстве, а мне посчастливилось получить место в одном из крупнейших издательств в качестве «младшего редактора» – эвфемизм, обозначающий человека, читающего рукописи. В ту пору, когда доллар имел большую ценность, чем теперь, условия найма определял хозяин, что и явствует из моего жалованья – сорок долларов в неделю. После вычета налогов вознаграждение за мои труды составляло на худосочно-голубом чеке, который каждую пятницу приносила мне маленькая горбунья-расчетчица, немногим более девяноста центов в час. Меня ничуть не возмущало, что один из самых влиятельных и богатых издателей мира платил своим сотрудникам столь мизерное жалованье: молодой и полный жизненных сил, я смотрел на свою работу – по крайней мере в самом начале – как на нечто возвышенное, а кроме того, в качестве компенсации ждал от нее немало пленительных минут: обеды в ресторане «21», ужины с Джоном О’Харой, встречи с самоуверенными и блестящими, но плотоядными писательницами, которые будут таять от моей редакторской проницательности, и так далее.

Однако вскоре выяснилось, что ничего этого нет и в помине. Во-первых, хотя издательство – процветавшее главным образом за счет выпуска учебников, промышленных справочников и десятка технических журналов, охватывавших столь разнообразные и таинственные области знания, как свиноводство, или похоронное дело, или штампованные пластмассы, – наряду с этим печатало и романы, и публицистику, для чего и требовались молодые стилисты вроде меня, список его авторов едва ли мог привлечь внимание человека, серьезно интересующегося литературой. Так, например, к моменту моего поступления наиболее известными писателями, которых рекламировало издательство, были: отставной адмирал, ветеран Второй мировой войны, и бывший коммунист-осведомитель с чрезвычайно раздутой репутацией, создавший с чьей-то помощью свою mea culpa[3] – сочинение, прочно занимавшее место в середине списка бестселлеров. Писателей, чье имя могло бы стоять в одном ряду с Джоном О’Харой, там не было и в помине (поклонялся-то я более прославленным литераторам, но О’Хара, как мне казалось, был писателем того типа, с которым молодой редактор мог пойти в ресторан или напиться). А кроме того, уж больно угнетала меня нудота, которой я занимался. В ту пору «Макгроу-Хилл энд компани» (а я работал именно там) не блистало литературными шедеврами – оно так долго и так успешно занималось выпуском технических трудов, что небольшой отдел художественной литературы, где я трудился и где мы стремились дотянуться до уровня издательств «Скрибнер» или «Кнопф», считался эдаким пустяковым придатком. Совсем как если бы крупные универмаги, вроде «Монтгомери уорд» или «Мастерс», обнаглев, вздумали открыть у себя салон по продаже изделий из норки и шиншиллы, хотя все знали бы, что это крашеный японский бобер.

Рецензии на книгу « Выбор Софи » Уильям Стайрон

Эта книга заставит не просто задуматься, о ужасах Второй Мировой войны, а о выборе человека, выборе того, на какой ты стороне, даже не сколько выборе ( Софи свой выбор сделала, может она иногда стыдится этого, но не меняет своих убеждений ), а сколько о том, как ей жить среди людей, которые даже не догадываются и близко какая она на самом деле.
Сложно не быть спойлером мне!
Очень рекомендую к прочтению аудитории 18+ такой возраст из-за эротической составляющей, тут не постельное сцены, а все эти переживания молодого человека не очень ( об этом пишут все рецензенты)
Отдельно хочу сказать, что смело модно пропустить первую главу, она немного занудна, но она очень вводит в исторический момент, тонко все подмечено.

Одна из худших книг, которые я прочитала за последние несколько лет! Поддалась на волнующие меня темы Второй мировой войны, концлагерей и судеб людей, прошедших через весь этот ужас. Как уже писалось выше в другой рецензии, суть выбора главной героини просто не успевает захватить вас в полную силу, т.к. слишком поздно раскрывается. И особое слово мне хочется сказать о совершенно отвратительной композиции романа. Непомерно и совершенно необоснованно затянутое начало, в котором рассказывается о жизни молодого человека, мечтающего стать писателем, а вынужденного работать редактором в журнале и читать бездарную второсортную литературу. Этому уделяется столько времени, что совершенно непонятно, о ком и о чём же собственно будет роман. Какие-то немыслимые отступления с нагромождением длинных сложноподчинённых предложений. Какие-то части романа можно просто вырезать начисто и это никак не скажется на общей канве сюжета. Слишком много акцента на сексуальной составляющей, на мой взгляд тоже совершенно необоснованно. Тем более пошло это выглядит на фоне общей трагической тематики. Мне кажется, это верх цинизма писать, как по прибытии в Освенцим во время селекции врач вызывает в Софи некий интерес. И если честно, главная героиня выглядит какой-то совершенно странной женщиной, готовой терпеть побои от душевнобольного человека, но которая при этом не смогла сделать главный выбор в своей жизни. Извините, конечно, но я сама как мать могу совершенно точно сказать, какой выбор в подобной ситуации сделало бы большинство матерей (и я в том числе) — поступить как всеми известный Януш Корчак, взять под руки обоих детей и вместе с ними пойти в газовую камеру, ВМЕСТЕ. Или сказать — возьмите меня, но сохраните жизнь и сыну, и дочке. То есть за Натана она и в огонь и в воду, и на суицид готова, а ради детей нет. Вот собственно и выбор! Кому-то возможно симпатична такая героиня, но не мне. Еле дочитала книгу, вымучивая из себя, преодолевая омерзение к этой женщине. Просто не привыкла бросать художественные произведения на полпути. Теперь вся надежда на фильм с Мэрил Стрип — надеюсь, она сможет реабилитировать для меня столь ужасный роман. Я никогда не советую другим читать или не читать книгу, потому что каждому своё. Просто, видимо, так давно художественное произведение не вызывало во мне столько негодования и отвращения, что просто очень захотелось это высказать.

Читать еще:  Словарь фамилий украинских. Украинские фамилии

Обязательно прочтите Уильяма Стайрона! И в первую очередь «Выбор Софи» (В разных источниках, правда, разные названия — «Софи делает выбор», «Софи выбирает», «Выбор Софи»)! Все, кто прочёл эту книгу — не забудут её никогда. Выбор! Выбор мучительный и смертельно страшный, выбор жестокий и отчаянный, выбор, который приходится делать рано или поздно каждой женщине, выбор матери, который не стоит никогда и ни за что делать. Этот роман ещё и о жизни и смерти, о войне и любви, о предательстве и возмездии, где тени прошлого переплелись с современностью, в которой живут герои романа. И всегда , и везде, и во всём важен только выбор. Читал этот роман в студенческие годы, был просто в шоке от прочитанного. И вот перечёл недавно: всё те же сильнейшие впечатления! Обязательно прочтите!

Я вообще не могу что-то про эту книгу сказать.
Потому что она такая любимая, пожалуй, на сегодняший момент, она — самая любимая.
Представьте, что из всех-всех книг, которые Вы прочитали за свою жизнь, Вы нашли ту, которая для Вас стоит на первом месте.
Для меня «Выбор Софи» сейчас на первом месте.

Я знала о чем книга, о бедной девушке Софи, которая выжила в концлагере. Я долгое время гонялась за этой книгой и хотела ее прочитать, но почему-то всегда думала, что в ней будет рассказ самой Софи, постаревшей Софи, о своем прошлом, о войне, о концлагере, о том, что она пережила. Но я сильно ошибалась.
Открыв роман, я погрузилась в мир молодого писателя Стинго во время на излете войны. И я влюбилась. Я влюбилась в этого молодого героя, влюбилась в его язык, влюбилась в диалог с читателем. Какой-то магнетизм прошел между нами, и Стинго покорил меня сразу же.
Я подумала, что это необычно, когда герой рассказывает о страданиях другого героя. Читая о приключениях молодого писателя в развивающемся с необычайной скоростью Нью-Йорке, я наконец добралась до его встречи с Софи. И меня шокировало то, что Софи была молодой! Я-то думала, что буду читать воспоминания старушки,а здесь, здесь она молодая, и пережила этот концлагерь буквально вчера (аллегория конечно, там прошло несколько лет)!
В какие-то, пожалуй, самые сложные моменты рассказа о прошлом Софи Стинго конечно давал ей слово, и мы слушали уже ее речь, мы вместе со Стинго.
Я так могу долго рассказывать. вообще сложно о книге рассказывать, да и не нужно, наверное. Эту книгу, пожалуй, стоит читать, поэтому я обращусь к нескольким моментам, которые позволили в целом этой книге преуспеть в моем личном списке.

1.Сюжет — любовный треугольник. Пожалуй, он привлечет более поверхностных читателей, которые не будут смотреть вглубь романа, а считают лишь внешний код.
2.Тема национализма. Пожалуй, очень сложная и нуждающаяся в разборе тема. Здесь есть еврей Натан, любовник Софи. И он часто нападает на нее из-за того, что она не еврейка, а полька и якобы это одна из причин, по которой она выжила в лагере. Потому что евреев всех учнитожали сразу, а к другим национальностям относились более благосклонно.
Потом здесь есть еще и национализм в отношении к неграм. Упоминаются бунты рабов, кстати, Стинго вспоминает о том, что у них в роду были чернокожие рабы, вспоминает несправедливость по отношению к этой национальности.
Пожалуй, объединить две эти темы в романе было гениально.
3.Тема войны. Безусловно. Вторая мировая война только закончилась. Но она все еще витает в воздухе. А поскольку действие происходит в США, то здесь упоминается еще и Гражданская война, так называемая, война Севера и Юга. А Стинго, кстати южанин, и Натан в некоторых случах корит его за дерзкий нрав южан, за их рабовладельческий настрой. Вот, еще одна причастность героев к мировым распрям.
4.Начало-середина 20 века — это психоанализ Фрейда. И этот психоанализ распространяется в США. Это новая чума для молодежи. Новые границы страшного — теперь уже страшного не снаружи, а внутри, страшного в самом человеке.
5.Сексуальная революция. Здесь очень много говорится о сексе. Натан и Софи ведут очень бурную сексуальную жизнь. Стинго постоянно хочет, желает, ищет девушку, чтобы перестать быть девственником, комплексует по этому поводу, видит сексуальные сны. Тоже интересное явления для середины 20 века, раньше было запрещено писать о сексе, а вот после второй мировой, на удивление, произошла сексуальная революция, платья девушек начали становиться все короче и короче. Стинго рассказывает о парочке «миленьких» приключений с девушками.
6.И, безусловно, меня прельщали книги-книги-книги, постоянно встречающиеся в тексте. Стинго очень много читает и он постоянно упоминает писателей различных национальностей и различные произведения.
7.Последнее — музыка. Софи и Натан в отличие от Стинго больше любят слушать. Здесь вы найдете названия множества как классических композиций, так и современных 20 веку. Музыка составляет отдельный неповторимый эмоциональный сюжет. И в следующий раз я хочу прочитать эту книгу, вкушая ту же музыку, что и ее герои, чтобы больше их понять, чтобы лучше их почувствовать.

Читайте, если вам близок хотя бы один из мною описанных моментов. Предупреждаю, местами страшно, местами безысходно, но концлагерь — лишь часть того мира 20 века, который так мастерски передал Уильям Стайрон. Низкий ему поклон за умение включить в один роман целую эпоху.

Источники:

http://www.litmir.me/br/?b=92116&p=1
http://libking.ru/books/prose-/prose-contemporary/120164-uilyam-stayron-vybor-sofi.html
http://www.labirint.ru/reviews/goods/238806/

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector
×
×