0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Современная пастораль виктора астафьева.

Виктор Астафьев — Пастух и пастушка

Виктор Астафьев — Пастух и пастушка краткое содержание

Включенные в сборник произведения объединяет вечная тема: противостояние созидательной силы любви и разрушительной стихии войны.

«Пастух и пастушка» — любимое детище Виктора Астафьева — по сей день остается загадкой, как для критиков, так и для читателей, ибо заключенное в «современной пасторали» время — от века Манон Леско до наших дней — проникает дальше, в неведомые пространственные измерения.

Пастух и пастушка читать онлайн бесплатно

ПАСТУХ И ПАСТУШКА

Любовь моя, в том мире давнем,
Где бездны, кущи, купола, —
Я птицей был, цветком и ка,мнем.
И перлом — всем, чем ты была!

И брела она по дикому полю, непаханому, нехоженому, косы не знавшему. В сандалии ее сыпались семена трав, колючки цеплялись за пальто старомодного покроя, отделанного сереньким мехом на рукавах.

Оступаясь, соскальзывая, будто по наледи, она поднялась на железнодорожную линию, зачастила по шпалам, шаг ее был суетливый, сбивающийся.

Насколько охватывал взгляд — степь кругом немая, предзимно взявшаяся рыжеватой шерсткой. Солончаки накрапом пятнали степную даль, добавляя немоты в ее безгласное пространство, да у самого неба тенью проступал хребет Урала, тоже немой, тоже недвижно усталый. Людей не было. Птиц не слышно. Скот отогнали к предгорьям. Поезда проходили редко.

Ничто не тревожило пустынной тишины.

В глазах ее стояли слезы, и оттого все плыло перед нею, качалось, как в море, и где начиналось небо, где кончалось море — она не различала. Хвостатыми водорослями шевелились рельсы. Волнами накатывали шпалы. Дышать ей становилось все труднее, будто поднималась она по бесконечной шаткой лестнице.

У километрового столба она вытерла глаза рукой. Полосатый столбик, скорее вострый кол, порябил-порябил и утвердился перед нею. Она спустилась к линии и на сигнальном кургане, сделанном пожарными или в древнюю пору кочевниками, отыскала могилу.

Может, была когда-то на пирамидке звездочка, но, видно, отопрела. Могилу затянуло травою-проволочником и полынью. Татарник взнимался рядом с пирамидкой-колом, не решаясь подняться выше. Несмело цеплялся он заусенцами за изветренный столбик, ребристое тело его было измучено и остисто.

Она опустилась на колени перед могилой.

— Как долго я тебя искала!

Ветер шевелил полынь на могиле, вытеребливал пух из шишечек карлика-татарника. Сыпучие семена чернобыла и замершая сухая трава лежали в бурых щелях старчески потрескавшейся земли. Пепельным тленом отливала предзимняя степь, угрюмо нависал над нею древний хребет, глубоко вдавшийся грудью в равнину, так глубоко, так грузно, что выдавилась из глубин земли горькая соль, и бельма солончаков, отблескивая холодно, плоско, наполняли мертвенным льдистым светом и горизонт, и небо, спаявшееся с ним.

Но это там, дальше было все мертво, все остыло, а здесь шевелилась пугливая жизнь, скорбно шелестели немощные травы, похрустывал костлявый татарник, сыпалась сохлая земля, какая-то живность — полевка-мышка, что ли, суетилась в трещинах земли меж сохлых травок, отыскивая прокорм.

Она развязала платок, прижалась лицом к могиле.

— Почему ты лежишь один посреди России?

И больше ничего не спрашивала.

«Есть упоение в бою!» — какие красивые и устарелые слова.

Из разговора, услышанного на войне

Орудийный гул опрокинул, смял ночную тишину. Просекая тучи снега, с треском полосуя тьму, мелькали вспышки орудий, под ногами качалась, дрожала, шевелилась растревоженная земля вместе со снегом, с людьми, приникшими к ней грудью.

В тревоге и смятении проходила ночь.

Советские войска добивали почти уже задушенную группировку немецких войск, командование которой отказалось принять ультиматум о безоговорочной капитуляции и сейчас вот вечером, в ночи, сделало последнюю сверхотчаянную попытку вырваться из окружения.

Взвод Бориса Костяева вместе с другими взводами, ротами, батальонами, полками с вечера ждал удара противника на прорыв.

Машины, танки, кавалерия весь день метались по фронту. В темноте уже выкатывались на взгорок «катюши», поизорвали телефонную связь. Солдаты, хватаясь за карабины, зверски ругались с эрэсовцами — так называли на фронте минометчиков с реактивных установок — «катюш». На зачехленных установках толсто лежал снег. Сами машины как бы приосели на лапах перед прыжком. Изредка всплывали над передовой ракеты, и тогда видно делалось стволы пушчонок, торчащих из снега, длинные спички пэтээров. Немытой картошкой, бесхозяйственно высыпанной на снег, виделись солдатские головы в касках и шапках, там и сям церковными свечками светились солдатские костерки, но вдруг среди полей поднималось круглое пламя, взнимался черный дым — не то подорвался кто на мине, не то загорелся бензовоз либо склад, не то просто плеснули горючим в костерок танкисты или шофера, взбодряя силу огня и торопясь доварить в ведре похлебайку.

В полночь во взвод Костяева приволоклась тыловая команда, принесла супу и по сто боевых граммов. В траншеях началось оживление.

Тыловая команда, напуганная глухой метельной тишиной, древним светом диких кострой — казалось, враг, вот он ползет-подбирается, — торопила с едой, чтобы поскорее заполучить термосы и умотать отсюда. Храбро сулились тыловики к утру еще принести еды и, если выгорит, водчонки. Бойцы отпускать тыловиков с передовой не спешили, разжигали в них панику байками о том, как тут много противника кругом и как он, нечистый дух, любит и умеет ударять врасплох.

Эрэсовцам еды и выпивки не доставили, у них тыловики пешком ходить разучились, да еще по уброду. Пехота оказалась по такой погоде пробойней. Благодушные пехотинцы дали похлебать супу, отделили курева эрэсовцам. «Только по нам не палить!» — ставили условие.

Гул боя возникал то справа, то слева, то близко, то далеко. А на этом участке тихо, тревожно. Безмерное терпение кончалось. У молодых солдат являлось желание ринуться в кромешную темноту, разрешить неведомое томление пальбой, боем, истратить накопившуюся злость. Бойцы постарше, натерпевшиеся от войны, стойче переносили холод, секущую метель, неизвестность, надеялись — пронесет и на этот раз. Но в предутренний уже час, в километре, может, в двух правее взвода Костяева послышалась большая стрельба. Сзади, из снега, ударили полуторасотки-гаубицы, снаряды, шамкая и шипя, полетели над пехотинцами, заставляя утягивать головы в воротники оснеженных мерзлых шинелей.

Стрельба стала разрастаться, густеть, накатываться. Пронзительней завыли мины, немазанно скрежетнули эрэсы, озарились окопы грозными всполохами. Впереди, чуть левее, часто, заполошно тявкала батарея полковых пушек, рассыпая искры, выбрасывая горящей вехоткой скомканное пламя.

Борис вынул пистолет из кобуры, поспешил по окопу, то и дело проваливаясь в снежную кашу. Траншеи хотя и чистили лопатами всю ночь и набросали высокий бруствер из снега, но все равно хода сообщений забило местами вровень со срезами, да и не различить было этих срезов.

Читать еще:   Ю.М.Лотман. Быт и традиции русского дворянства

«СОВРЕМЕННАЯ ПАСТОРАЛЬ» КАК ЖАНР ПОВЕСТИ В.П. АСТАФЬЕВА «ПАСТУХ И ПАСТУШКА»

магистрант, филологический факультет СВФУ им. М.К. Аммосова,

“Пастух и пастушка” – повесть о Великой Отечественной войне. Виктор Петрович Астафьев работал над ней с 1967 по 1974 год. Повесть была написана в то время, когда литература стремилась сконцентрировать внимание читателей на конкретном человеке. Главная задача писателей того времени – изображение чувств человека и его жизни до мельчайших подробностей. По мнению доктора филологических наук П. Гончарова, повесть имеет такой вес в современной литературе, потому что вобрала в себя культурные традиции». [5, с. 230].

“Современная пастораль” — такое жанровое определение дает повести писатель. Он сталкивает сентиментальное миропонимание с грубым бытом войны [6, с. 4]. Слово «пастораль» писатель ставит вместе со словом «современная». Этим он заостряет жестокую определенность времени, бездушное отношение к судьбе человека, к самым тонким порывам души. И читатель отчетливо видит эту «современность» в отступлениях от жанрового канона.

В статье «Формы времени и хронотопа в романе» М.М. Бахтин, определяя пастораль как основной вид любовной идиллии, указывал на ее особенности [3, с. 267]:

  1. В идиллическом хронотопе вся жизнь прикреплена к родной стране, дому. [3, с. 272]. Идиллическая жизнь и ее события неотделимы от определённого пространственного уголка, где до этого жили предки и будут жить потомки героев.

В «Пастухе и пастушке» В. П. Астафьева мы не видим эту особенность. Главные герои не связаны местом своего рождения с Уралом, который появляется в начале и в конце произведения. К примеру родина [2, с.176] главного героя Бориса Костяева – Сибирь, его возлюбленная Люся говорит о себе, что она – приезжая, а погибшие старики, пастух и пастушка, приехали на Украину «с Поволжья в голодный год» [2, с. 274].

  1. Другая особенность идиллии – крепкая связь основных реальностей идиллической жизни: любви, рождения, брака и т.д. Между ними нет резких контрастов, и они равноценны. Идиллия не знает быта [3, с. 374], не знает и такого понятия, как война, резко противопоставившая два мира — довоенный и военный.
  2. Не встречаем в повести и следующее свойство – единение человеческой жизни с природой, гармонию их ритма.

Природа в «Пастухе и пастушке», как и мир человеческой души, изувечен войной, да так, что ее естественный ритм окончательно нарушен. Об этом свидетельствуют уже начальные фразы первой части: «Орудийный гул опрокинул, смял ночную тишину. Просекая тучи снега, с треском полосуя тьму, мелькали вспышки орудий, под ногами качалась, дрожала, шевелилась растревоженная земля вместе со снегом, с людьми, приникшими к ней грудью. В тревоге и смятении проходила ночь» [2, с. 291]. На протяжении повествования встречаются такие пейзажи: «Снег был черен от копоти» [2, с. 291]. «Поля — в танковых и машинных следах, будто перепоясанные ремнями. Тихими сумерками накрывало израненную, безропотную землю» [2, с. 356].

На создание иной модели мироздания – хаоса, вселенского разрушения способствуют разные образы: образ дороги, по которой идут солдаты, защищая отечество и родной дом, образ степи, припорошенный семенами трав, образ воронки – водоворота боя, которая убивает всё, тянет в бездну. Цветовая гамма усиливает контраст с традиционной пасторалью. Обычно гамма состоит из ярких цветов: желтый (цвет солнца), зеленый (цвет растений), голубой (цвет чистого неба), белый (цвет чистоты). В повести нет таких красок: «Черная злоба, черная ненависть, черная кровь задушили, залили все вокруг: ночь, снег, землю, время и пространство» [2, с. 53].

В итоге возникает вопрос: что же «пасторального» остается в повести?

В первую очередь – щемящая нота тоски по недостижимому идеалу, по тому довоенному миру, который превратился в сон.

В повести есть ценная и важная антитеза – детское воспоминание Бориса Костяева о театре, о пасущихся на зеленой лужайке белых овечках, о беззаботно танцующих юных пастухе и пастушке, резко контрастирует с болью и грустью написанной сцены об убитых стариках, хуторских пастухе и пастушке, «обнявшихся преданно в смертный час» [2, с. 264]. После читатель наблюдает за историей любви Бориса и Люси через призму этой сцены. Светлое чувство возлюбленных становится лейтмотивом повести. Ведь сверхзадача, которую поставил автор – показать антигуманную, аморальную суть войны, ломающую и коверкающую судьбы.

Пастораль на фоне войны — это открытие Астафьева. Он сумел увидеть и передать читателям нечто немыслимое: тонкость, трепет и нежность чувств воюющего человека [7, с. 123]. Ведь война и любовь несовместимы. Любовь – это нежность, преданность, уважение, семья, а война – страх, сражения, горе, смерть. Главный герой повести лейтенант Борис Костяев в душе тоже солдат, который до конца уверен в победе и готов пожертвовать собой ради нее. Несмотря на боевой дух, он подвержен глубокому и робкому чувству любви.

Основной принцип художественного построения повести – контраст: к идиллическая картина прекрасной любви пастуха и пастушки противопоставлена картине убитых старик и старуха с усталыми лицами, вместе прожившие суровую жизнь и погибшие в один день. Образ «пастуха и пастушки» – олицетворение вечной любви. Этот образ-символ несет идею верной любви, над которой не властны ни смерть, ни время.

В отличие от традиционного построения пасторали война разлучает возлюбленных. Астафьев в сюжет третьей части включает воспоминание героев о прошлом, лирические отступления. Автор описывает, как каждый солдат боится наступления нового дня, т.к. не знает «умрет ли он завтра или нет». И в этой же части происходит разлука героев, где время их уводит в серый рассвет.

Таким образом, мы видим, что в современной пасторали В. Астафьева война представала то в виде гиперболической картины всемирного разрушения, Апокалипсиса, то в образе невероятно трудной солдатской работы, то возникала в лирических отступлениях автора как образ безысходного человеческого страдания.

Мы видим, что при построении сюжета, композиции и системы образов В.П. Астафьев использует прием антитезы, противопоставляя пасторальный мотив идиллии, любви, гармонии беспощадной, жестокой, бесчеловечной стихии войны. Если традиционная идиллическая пастораль прославляет жизнь в ее лучших проявлениях, прочитав которую у читателя возникает чувство покоя, гармонии, то Астафьев говорит о смерти, и после чтения его пасторали возникает ощущение холода и странного покоя. Ведь несмотря на военный ад за одну ночь расцветает великая любовь. Повесть “Пастух и пастушка” – о любви и антигуманности войны. Автор ставит перед собой труднейшую задачу совместить с грубым реализмом войны возвышенную романтику и даже сентиментальность.

Список литературы:

  1. Астафьев В.П. Собрание сочинений в 4-х т. – М., 1979-1981. – 2160 с.
  2. Астафьев В.П. Пастух и пастушка. – М., 2004. – 363 с.
  3. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. – М., 1975. – 504 с.
  4. Бахтин М.М. Автор и герой: к философским основам гуманитарных наук. – СПб., 2000. – 332 с.
  5. Гончаров П. А. Творчество В.П.Астафьева в контексте русской прозы второй половины XX века: дис. … докт. филол. наук. – Тамбов., 2004. – 366 с.
  6. Перевалова С.В. Повесть В.П. Астафьева «Пастух и пастушка» как «современная пастораль» // Рус. словесность. – 2005. – № 3. – С. 2-8.
  7. Прокопенко Н.М. Жанр пасторали и его актуализация в рассказах и повестях В.П. Астафьева 1960-1980-х годов: дис. … канд. филол. наук. – Ишим, 2010. – 178 с.
Читать еще:  Билеты на спектакль «Дядя Ваня. Спектакль дядя ваня

Рубрика Точка зрения

СТАТЬЯ Военная пастораль (по повести В. Астафьева «Пастух и пастушка»)

«Современная пастораль»

В. П. Астафьев для повести «Пастух и пастушка», написанной в 1967 г., избрал особое жанровое определение — «современная пастораль». Почему именно пастораль? Этот жанр комбинирует возвышенную сентиментальность пасторали и жестокость военного быта. Идиллическая любовь пастухов и пастушек, воспетая поэтами Античности и Средневековья, породила идеал мирного существования на лоне природы. У Астафьева мирного существования нет, оно вообще не кажется достижимым в рамках заданного художественного мира, потому что степень внутренних повреждений героев, речь о которых пойдет ниже, предельна. Утраченная гармония только подчеркивает внутреннюю чистоту героев, которая какое-то время хранит их от внутреннего разложения.

«За давно не топленной, но все же угарно пахнущей баней, при виде которой сразу зачесалось тело, возле картофельной ямы, покрытой шалашиком из будылья, лежали убитые старик и старуха. Залп вчерашней артподготовки прижал их за баней — тут их и убило.

Они лежали, прикрывая друг друга. Старуха спрятала лицо под мышку старику.»

Образы стариков, случайно погибших, «обнявшихся преданно в смертный час», предвещают развитие линии любви Бориса и Люси в повести.

Новый Николай Ростов

Главный герой напоминает «мальчиков» Окуджавы: он молод, по-своему наивен и неопытен, на войне он, в отличие от Мохнакова, сохраняет внутреннюю целостность. Примечательно воспоминание о самых первых шагах Бориса Костяева на фронте, которое удивительно напоминает конфликт между ожиданиями и реальностью у молодых героев из «Войны и мира»

Толстого, текста, оказавшего колоссальное влияние на советскую военную прозу. Когда наконец происходит наступление в Харьковской области, Борис со свойственной молодости (на момент действия в повести ему только идет двадцатый год) горячностью предвкушает грядущие бои: «Дрожало всё в нем от нетерпеливой жажды схватки. И не успели еще разорваться последние снаряды артналета, еще и ракеты, свистнувшие над окопами и каплями опадающие вниз, не погасли, как выскочил Борис из траншеи, громогласно, как ему показалось, на самом деле сорванно и визгливо закричал: “За мной! Ур-ра!” — и, махая наганом, помчался вперед. Помчался и отчего-то не услышал за собой героических возгласов, грозного топота.» Борис замечает, что солдаты не поддерживают его порыва, он ругает их за неторопливость, его злит «дядька», который принимается окапываться, вместо того чтобы бежать вперёд. «Смеяться над Борисом особо не смеялись, но так, между прочим, подъелдыкивали: “Нам чо? Мы за нашим отцом-командиром — как за каменной стеной, без страху и сомнения. Он как побежит, как всех наганом застрелит. Нам токо трофеи собирать. ”» Дистанция между героем и солдатами, находящимися под его началом, объясняется еще и тем, что Костяев — интеллигент, вырос в семье учителей. Позднее Борис узнает, как на самом деле всё «работает» на войне, он поймет, что его порыв немедленно геройствовать был ошибкой. Значимо также то, что это саморазвенчание героя происходит в толстовском духе: стыд за своё поведение наступает при мысли о том самом солдате, который сам лучше него знает, что делать на войне. Этот солдат — носитель роевого сознания, носитель витальности, которая и спасает каждого на фронте, уводит от той пули, что должна была убить. Приобщение героя к «окопной», солдатской правде — одна из значимых трансформаций, произошедших с ним. Процесс становления героя на войне у Астафьева, как и у Толстого, происходит путем разрушения героико-патетического представления о военном труде и приобщения к народной жизни.

Любовь во время войны

Однако молодой герой не идет по пути деградации, так как его нравственные качества даже в страшных условиях не оставляют его.

Расчёт советского 45-мм противотанкового орудия 53-К на позиции в районе Понырей, 1943.

Сердце, которое он сберег от ужаса войны, — то, благодаря чему Астафьев может рассказать «современную пастораль». Любовь, рождающаяся между Борисом и девушкой Люсей, которая устроила бойцов на ночлег в своем доме, помогает читателю увидеть Бориса не только как воина, но и как сына, возлюбленного, человека. Описание того недолгого времени, что влюбленные провели вместе, наполнено чуткими заметками автора о каждом колебании их отношения друг к другу: после сближения наступает отдаление, связанное с пережитыми ужасами войны. Воспоминания Люси о зверствах «фрица», который на той самой постели потрошил девушек, уносят её прочь от Бориса, так что у него возникает желание уйти прочь. «Он невольно отстранился от нее, и опять его потянуло на кухню, к солдатам — проще там все, понятней, а тут черт-те какие страсти-ужасы, и вообще. » Иллюзия покоя всё равно нарушается: «Люся уткнулась носом в мятый, будто изжеванный погон лейтенанта и дрогнула: стойкий запах гари, земли, пота не истребило стиркой.» Героям не дано сбежать от пережитого трагического опыта.

Внутренний мир Люси читатель познает через призму сознания Бориса, а для него её внезапные слёзы или нежность могут быть непонятными. Для него странно знать, что она когда-то училась в музыкальном училище, как это странно и для неё самой. Героя шокирует её рассказ о повешенном генерале, его удивляют вопросы о родителях, которые она задает, эта женщина с «такими близкими и в то же время далёкими глазами», и вопросы эти, очевидно, более понятны самому автору и должны быть понятны для читателя. Если в главе «Свидание» мы узнаем внешний облик героини, то внутренне она раскрывается именно в сцене прощания. Люся мечтает о том, как после войны они снова встретятся, а она в белом платье примчится

на вокзал к своему «лейтенантику», а вокруг все будут счастливы, но её настигает осознание реальности: «Люся прервалась и чуть слышно выдохнула:

— Ничего этого не будет.» Она надевает нарядное платье, и это тоже показательная деталь, потому что платье, которое очевидно приберегалось для особого случая, она достала именно теперь — любовь к Борису переживается как лучший момент всей жизни. «Она ловила его руки, пыталась прижать к себе: вот, мол, я, вот, с тобой, тут, рядом. » Люся противится необходимости расставания, и внутреннее сопротивление выражается в этом её жесте. Всячески девушка стремится скрыть свои чувства, Борису она напоминает раскапризничавшуюся школьницу на выпускном вечере, и толкового разговора при прощании в избе у них не происходит. Позднее Люся не выдерживает и догоняет бойцов, которые уже были в машине, чтобы попрощаться со всеми и, разумеется, с Борисом, и бежит в туфлях по снегу. Астафьев не использует внутренний монолог или речь героини для её характеристики, но деталь передает исключительность её состояния. «Корней Аркадьевич снял с Люси туфлю, вытряхнул снег. Опираясь на плечо Малышева, Люся стояла на одной ноге, смеялась сквозь слезы и что-то говорила, говорила.» От Бориса не остается даже адреса, ничего, «всё было и всё минуло», и по возвращении Люся истошным воем производит на вошедшего сержанта впечатление сходящей с ума.

Читать еще:  Что значит водевиль. Значение слова «водевиль

Чувства Бориса при расставании с единственной в его жизни женщиной переданы через повествование от третьего лица: «Никакого душевного потрясения Борис еще не испытывал, лишь чувствовал, как непросохший, затвердевший на морозе воротник обручем сдавливал шею, да шинелью снова жгло, пилило натертое место, да от холода ли, от закостеневшего ли воротничка было трудно дышать, мысли ровно бы затвердели в голове, остановились, но сердце и жизнь, пущенные в эту ночь на большую скорость, двигались своим чередом.» Любовь к Люсе превращает героя в другого человека, и эти перемены замечают в нем сослуживцы.

Деградация и/или стойкость

В Борисе читателю важна его «пасторальная» молодость и неискушенность,

но в повести есть и противопоставленные ему герои. Астафьев создает уникальные образы русских солдат, уникальные благодаря своей противоречивости. Старшина Мохнаков — человек, совмещающий в характере и героизм, и талант, и злость, и цинизм. Военный быт подавляет в нем его положительные качества: он цинично относится к женщинам, так как на всех перекладывает вину за подхваченную венерическую болезнь. В нём появилась особая черствость: он добивает раненого немца, в то время как у Бориса, менее привычного к таким вещам, сделать это не поднимается рука. Он одновременно защитник богатырского масштаба, который защищает своего лейтенанта, и в то же время — мародер, который собирает крестики, зубы и колечки с примерзшей к ним кожей в кисет с трогательной надписью, вышитой девушкой в тылу. В связи с Мохнаковым возникает фольклорный образ богатыря: «Борису даже и не хотелось привыкать к мысли, что такого диковинной силы человека можно потерять из-за пустяка. Богатырь и умирать должен по-богатырски, а не гнить от паршивой болезни морально ущербных морячков и портовых проституток.» Однако этот богатырский образ, очевидно, снижен: война в том виде, какой её наблюдают герои Астафьева, не дает места героизму и «высоким» чувствам, не дает возможности спасения человеческой душе. Гибель Мохнакова одновременно смерть героя и смерть человека, «сожранного» войной, для которого жизнь уже невозможна.

Подразделение зенитных орудий движется на передовые позиции, 1942.

Война меняет и Бориса. Он сам замечает за собой, что начал «привыкать» к смерти, когда не чувствует страдания в сердце от смерти беспечного сапёра-Шкалика. Привычка к смерти и «оглушенность», устоявшаяся боль в сердце — патологические процессы в человеке на пути к его гибели духовной и физической, которые отмечает Астафьев.

Рефрен «Идем в крови и пламени» (строчка, которую не пел, а «ревел» Мохнаков) неоднократно звучит в сознании Бориса, и это тревожная мелодия. Впервые она появляется после того, как в траншее Борис видит немца в горящей простыне, надетой вместо маск-халата: «Огромный человек, шевеля громадной тенью и развевающимся за спиной факелом, двигался — нет, летел на огненных крыльях к окопу, круша все на своем пути железным ломом. Страшен был тот, горящий, с ломом. Тень его металась, то увеличиваясь, то исчезая, сам он, как выходец из преисподней, то разгорался, то темнел, проваливался в геенну огненную. Он дико выл, оскаливал зубы и чудились на нем густые волосы, лом уже был не ломом, а выдранным с корнем дубьем. Руки длинные, с когтями. Холодом, мраком, лешачьей древностью веяло от этого чудовища.» От этого человека Борис испытывает такой ужас, что не может даже бежать. На Мохнакова же он не производит такого впечатления, он только замечает, что «фриц рехнулся». Безумие «фрица», которое связано в сознании Бориса с припевом Мохнакова, можно сопоставить с тем, как, в конце концов, героя покидает жажда жизни, о которой не случайно говорит автор почти в финале повести: «Жажда жизни рождает неслыханную стойкость — человек может перебороть неволю, голод, увечье, смерть, поднять тяжесть выше сил своих. Но если ее нет, тогда все, тогда, значит, остался от человека мешок с костями.» Врач предупреждает Бориса, не вполне здорового после ранения, что его может «сожрать» одиночество, под одиночеством мы можем понимать отпадение от этого единого источника жизненных сил, к которому Борис имел доступ, будучи в строю. Роевое начало, столь важное для философии Толстого в «Войне и мире», находит свое отражение и у Астафьева, и утрата связи с этим началом для героя имеет трагические последствия.

«Почему ты лежишь один посреди России?»

Астафьев, как и Толстой, утверждает ценность человеческой жизни и чувств, говорит о войне как о неоспоримом зле, которое нельзя замаскировать проповедями героизма и патриотизма.

Война вызвана необходимостью защиты Отечества, но это состояние понимается как противоестественное. Любовь как самое простое и естественное для человека чувство оказывается попрана войной, и для Астафьева, как и для Толстого, важно еще раз подчеркнуть ценность человеческих отношений в хаосе войны. Толстовские приемы психологизма у Астафьева «работают» на утверждение разрушительного эффекта войны, который она оказывает на личность. Любовь Люси и Бориса никогда не приведёт к счастливой развязке из-за внешних и внутренних обстоятельств. Война разлучит их, но и их души не останутся неизменными после всего пережитого. Внутренние трансформации главного героя, Бориса Костяева, не ведут его к позитивному развитию, так как истощение и своего рода эмоциональная деградация в суровых условиях неизбежны. Смерть, которая поначалу пугает Бориса, становится привычной, а под конец захватывает его самого изнутри, так что его собственная борьба за жизнь прекращается.

Повесть заключена в композиционное кольцо: одинокая женщина находит заброшенную могилу солдата, и произносит лишь один вопрос: «Почему ты лежишь один посреди России?» У пастуха и пастушки в военной пасторали есть только один счастливый финал: счастье умереть в одной могиле. Женщина, которая находит могилу своего солдата, может горевать лишь о том, что он лежит в своей могиле один, без нее, и надеяться на их будущее воссоединение. «Спи! Я пойду. Но я вернусь к тебе. Скоро. Совсем скоро мы будем вместе. Там уж никто не в силах разлучить нас». ■

Нашли ошибку в тексте? Выделите ее, и нажмите CTRL+ENTER

Источники:

http://nice-books.ru/books/proza/sovremennaja-proza/15023-viktor-astafev-pastuh-i-pastushka.html
http://sibac.info/studconf/science/xxxv/92527
http://aesthesis.ru/magazine/july-august19/war-pastoral-astafyev

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector