0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Первое время чумы. Пир во время чумы

Пир во время чумы. А. С. Пушкин

Улица. Накрытый стол. Несколько пирующих мужчин и женщин.

Декорация к трагедии Пушкина «Пир во время чумы». А.Н.Бенуа

Почтенный председатель! я напомню
О человеке, очень нам знакомом,
О том, чьи шутки, повести смешные,
Ответы острые и замечанья,
Столь едкие в их важности забавной,
Застольную беседу оживляли
И разгоняли мрак, который ныне
Зараза, гостья наша, насылает
На самые блестящие умы.
Тому два дня наш общий хохот славил
Его рассказы; невозможно быть,
Чтоб мы в своем веселом пированье
Забыли Джаксона! Его здесь кресла
Стоят пустые, будто ожидая
Весельчака — но он ушел уже
В холодные подземные жилища.
Хотя красноречивейший язык
Не умолкал еще во прахе гроба;
Но много нас еще живых, и нам
Причины нет печалиться. Итак,
Я предлагаю выпить в его память
С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,
Как будто б был он жив.

Он выбыл первый
Из круга нашего. Пускай в молчанье
Мы выпьем в честь его.

Твой голос, милая, выводит звуки
Родимых песен с диким совершенством;
Спой, Мери, нам уныло и протяжно,
Чтоб мы потом к веселью обратились
Безумнее, как тот, кто от земли
Был отлучен каким-нибудь виденьем.

Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь божия полна;
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая коса.

Ныне церковь опустела;
Школа глухо заперта;
Нива праздно перезрела;
Роща темная пуста;
И селенье, как жилище
Погорелое, стоит, —
Тихо все. Одно кладбище
Не пустеет, не молчит.

Поминутно мертвых носят,
И стенания живых
Боязливо бога просят
Упокоить души их!
Поминутно места надо,
И могилы меж собой,
Как испуганное стадо,
Жмутся тесной чередой!

Лондонская улица во время чумы 1666 г. Рисунок Джелико

Если ранняя могила
Суждена моей весне —
Ты, кого я так любила,
Чья любовь отрада мне, —
Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей,
Уст умерших не касайся,
Следуй издали за ней.

И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь,
Где б ты мог души мученье
Усладить и отдохнуть.
И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!

Благодарим, задумчивая Мери,
Благодарим за жалобную песню!
В дни прежние чума такая ж, видно,
Холмы и долы ваши посетила,
И раздавались жалкие стенанья
По берегам потоков и ручьев,
Бегущих ныне весело и мирно
Сквозь дикий рай твоей земли родной;
И мрачный год, в который пало столько
Отважных, добрых и прекрасных жертв,
Едва оставил память о себе
В какой-нибудь простой пастушьей песне,
Унылой и приятной. Нет, ничто
Так не печалит нас среди веселий,
Как томный, сердцем повторенный звук!

О, если б никогда я не певала
Вне хижины родителей моих!
Они свою любили слушать Мери;
Самой себе я, кажется, внимаю,
Поющей у родимого порога.
Мой голос слаще был в то время: он
Был голосом невинности.

Не в моде
Теперь такие песни! Но все ж есть
Еще простые души: рады таять
От женских слез и слепо верят им.
Она уверена, что взор слезливый
Ее неотразим — а если б то же
О смехе думала своем, то, верно,
Все б улыбалась. Вальсингам хвалил
Крикливых северных красавиц: вот
Она и расстоналась. Ненавижу
Волос шотландских этих желтизну.

Послушайте: я слышу стук колес!

Едет телега, наполненная мертвыми телами.
Негр управляет ею.

Ага! Луизе дурно; в ней, я думал,
По языку судя, мужское сердце.
Но так-то — нежного слабей жестокий,
И страх живет в душе, страстьми томимой!
Брось, Мери, ей воды в лицо. Ей лучше.

Сестра моей печали и позора,
Приляг на грудь мою.

Луиза (приходя в чувство)

Ужасный демон
Приснился мне: весь черный, белоглазый.
Он звал меня в свою тележку. В ней
Лежали мертвые — и лепетали
Ужасную, неведомую речь.
Скажите мне: во сне ли это было?
Проехала ль телега?

Ну, Луиза,
Развеселись — хоть улица вся наша
Безмолвное убежище от смерти,
Приют пиров, ничем невозмутимых,
Но знаешь, эта черная телега
Имеет право всюду разъезжать.
Мы пропускать ее должны! Послушай,
Ты, Вальсингам: для пресеченья споров
И следствий женских обмороков спой
Нам песню, вольную, живую песню,
Не грустию шотландской вдохновенну,
А буйную, вакхическую песнь,
Рожденную за чашею кипящей.

Такой не знаю, но спою вам гимн
Я в честь чумы, — я написал его
Прошедшей ночью, как расстались мы.
Мне странная нашла охота к рифмам
Впервые в жизни! Слушайте ж меня:
Охриплый голос мой приличен песне.

Гимн в честь чумы! послушаем его!
Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!

Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, —
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.

Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой.
Что делать нам? и чем помочь?

Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

Читать еще:  Выписать поговорки и пословицы. Пословицы для детей

Итак, — хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, —
Быть может. полное Чумы!

Входит старый священник.

Безбожный пир, безбожные безумцы!
Вы пиршеством и песнями разврата
Ругаетесь над мрачной тишиной,
Повсюду смертию распространенной!
Средь ужаса плачевных похорон,
Средь бледных лиц молюсь я на кладбище,
А ваши ненавистные восторги
Смущают тишину гробов — и землю
Над мертвыми телами потрясают!
Когда бы стариков и жен моленья
Не освятили общей, смертной ямы, —
Подумать мог бы я, что нынче бесы
Погибший дух безбожника терзают
И в тьму кромешную тащат со смехом.

Он мастерски об аде говорит!
Ступай, старик! ступай своей дорогой!

Я заклинаю вас святою кровью
Спасителя, распятого за нас:
Прервите пир чудовищный, когда
Желаете вы встретить в небесах
Утраченных возлюбленные души.
Ступайте по своим домам!

Дома́
У нас печальны — юность любит радость.

Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот,
Кто три тому недели, на коленях,
Труп матери, рыдая, обнимал
И с воплем бился над ее могилой?
Иль думаешь, она теперь не плачет,
Не плачет горько в самых небесах,
Взирая на пирующего сына,
В пиру разврата, слыша голос твой,
Поющий бешеные песни, между
Мольбы святой и тяжких воздыханий?
Ступай за мной!

Зачем приходишь ты
Меня тревожить? Не могу, не должен
Я за тобой идти: я здесь удержан
Отчаяньем, воспоминаньем страшным,
Сознаньем беззаконья моего,
И ужасом той мертвой пустоты,
Которую в моем дому встречаю —
И новостью сих бешеных веселий,
И благодатным ядом этой чаши,
И ласками (прости меня, господь)
Погибшего, но милого созданья.
Тень матери не вызовет меня
Отселе, — поздно, слышу голос твой,
Меня зовущий, — признаю усилья
Меня спасти. старик, иди же с миром;
Но проклят будь, кто за тобой пойдет!

Bravo, bravo! достойный председатель!
Вот проповедь тебе! пошел! пошел!

Матильды чистый дух тебя зовет!

Клянись же мне, с поднятой к небесам
Увядшей, бледною рукой — оставить
В гробу навек умолкнувшее имя!
О, если б от очей ее бессмертных
Скрыть это зрелище! Меня когда-то
Она считала чистым, гордым, вольным —
И знала рай в объятиях моих.
Где я? Святое чадо света! вижу
Тебя я там, куда мой падший дух
Не досягнет уже.

Он сумасшедший, —
Он бредит о жене похороненной!

Отец мой, ради бога,
Оставь меня!

Спаси тебя господь!
Прости, мой сын.

Уходит. Пир продолжается.
Председатель остается, погруженный
в глубокую задумчивость.

Первое время чумы. Пир во время чумы

Пир во время чумы

Вы взяли в руки последнюю повесть Николая Леонова, больше он ничего не напишет. 13 января 1999 года его не стало.

За несколько дней до Нового года я позвонил ему, чтобы поздравить, пожелать здоровья, долгих лет и всего того доброго, что желаешь близкому и дорогому человеку. Мне хотелось уехать в деревню, в снега. Николай мне не позавидовал, он был городским человеком. Веселым голосом, но кратко, в обычной своей сдержанной манере он сообщил, что вот только что – прямо сейчас! – он поставил последнюю точку в новой повести.

Я знал, что в этой его вещи расследуется убийство депутата Государственной думы Галины Старовой. И это написано всего через несколько месяцев после убийства Галины Старовойтовой, когда следствие топталось в версиях и ничего фактически реального не имело в руках. И вот Леонов выдвигает свою версию.

«Смелый человек ты, Коля!» – «Ну, ладно, прочтешь – узнаешь. »

Теперь эту последнюю повесть Николая Леонова мы берем вместе с тобой, читатель.

Должен поделиться одним наблюдением, почти мистическим. Человек вовсе не суеверный, несколько раз я замечал, как тексты Леонова – те ситуации, которые он придумал в своей книге, потом сбывались в жизни реальных людей, его прообразов. Причем порой весьма жестоко. Что ж, Николай Леонов накликал на них беду? Нет, скорее иное: он умел слишком глубоко проникать в скрытые механизмы нашей жизни и таким образом мог предугадывать, как будут развиваться события в реальных судьбах людей.

Мысль о странно сбывающихся предсказаниях Леонова, оказывается, приходила в голову не только мне. О том же рассказывает Гуров, но не Лев Иванович, любимый литературный герой Леонова, а Александр Иванович Гуров, лицо вполне конкретное – генерал-майор милиции, случайный однофамилец знаменитого сыщика. А.И. Гуров тоже в своем роде лицо замечательное: он первый громко заявил о надвинувшейся на Россию опасности в лице мафии, был поставлен во главе борьбы с организованной преступностью. Честный, неподкупный, принципиальный, он, как и леоновский Гуров, не раз оказывался «не ко двору»… Так вот, А.И. Гурова поразило, как точно Леонов предугадывал его судьбу: сначала снимают Гурова в повести, а потом и его самого в реальной жизни. Точно так же возвращение Александра Гурова в милицию снова на ответственную должность произошло вскоре после того, как литературный Лев Гуров опять же возвращается в Главк и приступает к оперативной работе. «И так каждый раз! Эти совпадения – прямо какая-то мистика…»

Возвращаясь к последней повести Н. Леонова, невольно задумываешься: а что же выяснится в результате следствия по убийству Галины Старовойтовой? И узнаем ли мы правду о настоящих заказчиках убийства? И когда узнаем – может быть, через пятьдесят лет, когда эта правда будет никому не опасна. Во всяком случае, Леонову я больше верю – его версия убийства Галины Старовой убеждает! И кроме того, есть в его рассказе подкупающая наши сердца правдивость и смелость, с которой он проникает на самые верхушки власти и там видит корни бед, поразивших Россию.

Да, как писатель детективного жанра, Николай Леонов был виртуозным выдумщиком, умел так закрутить интригу, что даже самый искушенный читатель не мог вперед угадать, что будет дальше в повести Леонова. Но огромная его популярность у читателей происходила не только от этого. В конце концов, выдумывать и закручивать умел не только он… Леонова любили и долго еще будут любить за то, что в его повестях находит удовлетворение наше сильно ущемленное в ежедневной жизни чувство справедливости. При чтении Леонова с наших глаз спадает пелена лжи, которой окутан механизм принятия решений на высшем уровне, мы начинаем видеть, как смыкаются с преступным миром руководящие эшелоны управления. Как людей там покупают и продают, как съедают противников и тому подобное…

Читать еще:  Группы древних славян. Славяне

Как же нам тогда жить? Не в тех эшелонах, а на матушке-земле. В ответе на этот вопрос, который дает Леонов, тоже секрет того, что миллионы зачитываются его повестями. А ответ его в том, что со злом можно бороться – мужественно, бескомпромиссно – как это делает сыщик Гуров. Это не Рэмбо, не супермен, умеющий летать быстрее ракеты и останавливать землетрясение, не победоносный Агент 007, целующий блондинок. Гуров часто проигрывает, власти кладут под сукно его неопровержимые доказательства коррупции, взяточничества, с которыми он сталкивается в верхах. Но он продолжает делать свое дело, несмотря ни на что. Ловит убийц, оправдывает невинных, помогает подняться тем, кто споткнулся. В его образе торжествуют добро и честь на нашей исстрадавшейся, изверившейся русской земле.

Лев Гуров – надежный друг, у него верное, любящее сердце, он веселый, ироничный, прирожденный лидер. Вот таким был и сам Николай Леонов. Таким мы его знали, любили и будем помнить.

Николай Леонов – боец, умевший трудиться каждый день. И это еще с молодости – он выдающийся спортсмен, капитан, а потом тренер сборной Союза по настольному теннису. Как и его литературный герой, он сам был сыщиком, служил в МУРе – не в канцелярии, не перекладывал бумажки со стола на стол, а ловил жуликов, что называется, своими руками.

Он все делал упорно, точно, неостановимо. Так он стал писателем – по многу раз переписывая свои первые повести. Мы, друзья, поначалу не очень серьезно относились к новому увлечению Леонова. Но он день за днем делал свое дело, выпускал книгу за книгой. И сегодня можно несомненно сказать, что повести Леонова, особенно его цикл про сыщика Гурова, – это далеко не безделки, которые читают с увлечением, лишь бы убить время. Страницы Леонова – это проза, исполненная высоких чувств, благородства. Думаю, сегодня мы потеряли Писателя № 1 в отечественном детективном жанре.

Он скончался в Иркутске. После Нового года ему стало плохо, и он полетел поправить здоровье к своему приятелю в медицинский центр. Его с трудом сняли с самолета, поместили в отдельную палату, где он и умер, как говорят, в четыре утра, во сне. Кто знает… Может быть, он и проснулся в последний миг – от мучительной боли в груди. И так лежал в тоске и одиночестве, пока последний вечный свет не залил его глаза.

Пир во время чумы

Полковники милиции Лев Иванович Гуров и Станислав Васильевич Крячко занимали один кабинет и сидели за своими столами визави. Они познакомились больше двадцати лет назад, еще работая в МУРе. Хорошо узнав друг друга, они стали близкими друзьями. Впрочем, время от времени они ссорились, в таких случаях изъясняясь одними междометиями. И Станислав, от природы весельчак и балагур, и Гуров, сдержанный и ироничный человек, – оба понимали, что достигли потолка карьеры и не двигались уже много лет по служебной лестнице вверх не оттого, что начальство их не пускало. Просто сыщиков вполне устраивало их положение, их должность. А называлась она так: старший оперативный уполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска Министерства внутренних дел России.

Их начальник и друг генерал Петр Николаевич Орлов знал оперативников с первого дня их службы в МУРе, высоко ценил как профессионалов, любил как верных друзей, которые никогда не подведут.

Каждый опер любого подразделения Москвы, прослуживший хотя бы два года, не мог не знать начальника Главка Орлова и оперов-важняков Гурова и Крячко. Если кто-то из оперов районного отделения ни разу не видел их лично, то все равно он был уверен: такие начальники есть, и они не служат, зарабатывая чины, а пашут, как любой оперативник, только разбираются в сыскной работе лучше их, хотя никогда этим не кичатся, к чужим делам не примазываются и за спиной нижестоящего не хоронятся. Если могут помочь – всегда помогут, а провинишься – так и спросят, не прибегая к услугам непосредственного начальства. Нельзя сказать, что все сыщики столицы обожали эту троицу – жизнь и служба у всех складываются по-разному, – но их, безусловно, уважали и в меру побаивались.

Александр Пушкин — Пир во время чумы

Александр Пушкин — Пир во время чумы краткое содержание

Пир во время чумы читать онлайн бесплатно

Пушкин Александр Сергеевич

Пир во время чумы

Улица. Накрытый стол. Несколько пирующих мужчин и женщин.

Почтенный председатель! я напомню

О человеке, очень нам знакомом,

О том, чьи шутки, повести смешные,

Ответы острые и замечанья,

Столь едкие в их важности забавной,

Застольную беседу оживляли

И разгоняли мрак, который ныне

Зараза, гостья наша, насылает

На самые блестящие умы.

Тому два дня наш общий хохот славил

Его рассказы; невозможно быть,

Чтоб мы в своем веселом пированье

Забыли Джаксона! Его здесь кресла

Стоят пустые, будто ожидая

Весельчака – но он ушел уже

В холодные подземные жилища.

Хотя красноречивейший язык

Не умолкал еще во прахе гроба;

Но много нас еще живых, и нам

Причины нет печалиться. Итак,

Я предлагаю выпить в его память

С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,

Как будто б был он жив.

Он выбыл первый

Из круга нашего. Пускай в молчаньe

Мы выпьем в честь его.

Твой голос, милая, выводит звуки

Родимых песен с диким совершенством;

Спой, Мери, нам уныло и протяжно,

Чтоб мы потом к веселью обратились

Безумнее, как тот, кто от земли

Был отлучен каким-нибудь виденьем.

Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь божия полна;
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая коса.

Ныне церковь опустела;
Школа глухо заперта;
Нива праздно перезрела;
Роща темная пуста;
И селенье, как жилище
Погорелое, стоит, –
Тихо все – одно кладбище
Не пустеет, не молчит.

Поминутно мертвых носят,
И стенания живых
Боязливо бога просят
Упокоить души их!
Поминутно места надо,
И могилы меж собой,
Как испуганное стадо,
Жмутся тесной чередой!

Читать еще:  Сколько национальностей живет. Язык и национальность

Если ранняя могила
Суждена моей весне –
Ты, кого я так любила,
Чья любовь отрада мне, –
Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей,
Уст умерших не касайся,
Следуй издали за ней.

И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь,
Где б ты мог души мученье
Усладить и отдохнуть.
И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!

Благодарим, задумчивая Мери,

Благодарим за жалобную песню!

В дни прежние чума такая ж, видно,

Холмы и долы ваши посетила,

И раздавались жалкие стенанья

По берегам потоков и ручьев,

Бегущих ныне весело и мирно

Сквозь дикий рай твоей земли родной;

И мрачный год, в который пало столько

Отважных, добрых и прекрасных жертв,

Едва оставил память о себе

В какой-нибудь простой пастушьей песне,

Унылой и приятной. Hет, ничто

Так не печалит нас среди веселий,

Как томный, сердцем повторенный звук!

О, если б никогда я не певала

Вне хижины родителей моих!

Они свою любили слушать Мери;

Самой себе я, кажется, внимаю,

Поющей у родимого порога.

Мой голос слаще был в то время: он

Был голосом невинности.

Теперь такие песни! Но все ж есть

Еще простые души: рады таять

От женских слез и слепо верят им.

Она уверена, что взор слезливый

Ее неотразим – а если б то же

О смехе думала своем, то, верно,

Все б улыбалась. Вальсингам хвалил

Крикливых северных красавиц: вот

Она и расстоналась. Ненавижу

Волос шотландских этих желтизну.

Послушайте: я слышу стук колес!

Едет телега, наполненная мертвыми телами. Негр управляет ею.

Ага! Луизе дурно; в ней, я думал,

По языку судя, мужское сердце.

Но так-то – нежного слабей жестокий,

И страх живет в душе, страстьми томимой!

Брось, Мери, ей воды в лицо. Ей лучше.

Сестра моей печали и позора,

Приляг на грудь мою.

(приходя в чувство)

Приснился мне: весь черный, белоглазый.

Он звал меня в свою тележку. В ней

Лежали мертвые – и лепетали

Ужасную, неведомую речь.

Скажите мне: во сне ли это было?

Проехала ль телега?

Развеселись – хоть улица вся наша

Безмолвное убежище от смерти,

Приют пиров, ничем невозмутимых,

Но знаешь, эта черная телега

Имеет право всюду разъезжать.

Мы пропускать ее должны! Послушай,

Ты, Вальсингам: для пресеченья споров

И следствий женских обмороков спой

Нам песню, вольную, живую песню,

Не грустию шотландской вдохновенну,

А буйную, вакхическую песнь,

Рожденную за чашею кипящей.

Такой не знаю, но спою вам гимн

Я в честь чумы, – я написал его

Прошедшей ночью, как расстались мы.

Мне странная нашла охота к рифмам

Впервые в жизни! Слушайте ж меня:

Охриплый голос мой приличен песне.

Гимн в честь чумы! послушаем его!

Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!

Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, –
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.

*
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой.
Что делать нам? и чем помочь?

*
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.

*
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

*
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

*
Итак, – хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, –
Быть может. полное Чумы!

Входит старый священник.

Безбожный пир, безбожные безумцы!

Вы пиршеством и песнями разврата

Ругаетесь над мрачной тишиной,

Повсюду смертию распространенной!

Средь ужаса плачевных похорон,

Средь бледных лиц молюсь я на кладбище,

А ваши ненавистные восторги

Смущают тишину гробов – и землю

Над мертвыми телами потрясают!

Когда бы стариков и жен моленья

Не освятили общей, смертной ямы, –

Подумать мог бы я, что нынче бесы

Погибший дух безбожника терзают

И в тьму кромешную тащат со смехом.

Он мастерски об аде говорит!

Ступай, старик! ступай своей дорогой!

Я заклинаю вас святою кровью

Спасителя, распятого за нас:

Прервите пир чудовищный, когда

Желаете вы встретить в небесах

Утраченных возлюбленные души.

Ступайте по своим домам!

У нас печальны – юность любит радость.

Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот,

Кто три тому недели, на коленях,

Труп матери, рыдая, обнимал

И с воплем бился над ее могилой?

Иль думаешь, она теперь не плачет,

Похожие книги на «Пир во время чумы», Александр Пушкин

Александр Пушкин читать все книги автора по порядку

Александр Пушкин — все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки Nice-Books.Ru.

Пир во время чумы отзывы

Отзывы читателей о книге Пир во время чумы, автор: Александр Пушкин. Читайте комментарии и мнения людей о произведении.

Уважаемые читатели и просто посетители нашей библиотеки! Просим Вас придерживаться определенных правил при комментировании литературных произведений.

  • 1. Просьба отказаться от дискриминационных высказываний. Мы защищаем право наших читателей свободно выражать свою точку зрения. Вместе с тем мы не терпим агрессии. На сайте запрещено оставлять комментарий, который содержит унизительные высказывания или призывы к насилию по отношению к отдельным лицам или группам людей на основании их расы, этнического происхождения, вероисповедания, недееспособности, пола, возраста, статуса ветерана, касты или сексуальной ориентации.
  • 2. Просьба отказаться от оскорблений, угроз и запугиваний.
  • 3. Просьба отказаться от нецензурной лексики.
  • 4. Просьба вести себя максимально корректно как по отношению к авторам, так и по отношению к другим читателям и их комментариям.

Надеемся на Ваше понимание и благоразумие. С уважением, администратор Nice-Books.

Источники:

http://xn—-7sbb5adknde1cb0dyd.xn--p1ai/%D0%BF%D1%83%D1%88%D0%BA%D0%B8%D0%BD-%D0%BF%D0%B8%D1%80-%D0%B2%D0%BE-%D0%B2%D1%80%D0%B5%D0%BC%D1%8F-%D1%87%D1%83%D0%BC%D1%8B/
http://www.litmir.me/br/?b=63041&p=1
http://nice-books.ru/books/poehziya-dramaturgiya/poehziya/256773-aleksandr-pushkin-pir-vo-vremya-chumy.html

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector