0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Онлайн чтение книги три версии нас версия третья.

Онлайн чтение книги три версии нас версия третья.

Моей матери Джейн Билд, прожившей множество жизней; и моему крестному отцу Бобу Уильямсону, которого мне очень не хватает

«Иногда он представлял себе, как в конце жизни ему покажут любительское кино обо всех тех дорогах, которые он не выбрал, и о том, куда они могли его привести».

Энн Тайлер. «Любительский брак»

«Ты и я делаем историю. Вот что такое мы».

Марк Нопфлер и Эммилу Харрис. «Что такое мы»

Вот как это начинается.

На железнодорожной платформе стоит женщина, в правой руке у нее чемодан, в левой – желтый носовой платок, которым она вытирает лицо. Глаза слезятся, вокруг них залегли тени, в горле першит от запаха сгоревшего угля.

Ее никто не провожает. Мириам запретила всем приходить, хотя мать плакала, как она сама плачет сейчас, – и все-таки время от времени привстает на цыпочки и смотрит поверх покачивающихся шляпок и лисьих боа. Может быть, Антон, устав от слез матери, сдался, надел ей на руки варежки, усадил в инвалидное кресло и повез по бесконечным лестничным пролетам… Но нет ни Антона, ни мамы. На платформе одни незнакомцы.

Мириам заходит в вагон и останавливается в коридоре, где мерцают лампы. Черноусый мужчина со скрипичным футляром переводит взгляд с ее лица на округлившийся живот.

– Где ваш муж? – спрашивает он.

Мужчина смотрит на Мириам, по-птичьи наклонив голову. Нагибается и свободной рукой берет ее чемодан. Она открывает рот, чтобы возразить, но он уже идет по проходу.

– В моем купе есть свободное место.

Во время всего долгого пути на запад они разговаривают. Он угощает ее свежей селедкой и маринованными огурцами из бумажного пакета, и Мириам не отказывается, хотя и не любит селедку, но прошли уже сутки с тех пор, как она ела в последний раз. Мириам не признается, что никакого мужа в Англии не существует, но ее попутчик и так это знает. Когда поезд со скрежетом останавливается на границе и пограничники приказывают всем пассажирам выйти из вагонов, Якоб не отпускает ее от себя, и они стоят рядом, а снег метет, и тонкие подошвы туфель начинают промокать…

– Ваша жена? – спрашивает пограничник, протягивая руку за документами Мириам.

Якоб кивает. Шесть месяцев спустя, в Маргейте, в ясный солнечный день, младенец засыпает в мягких объятиях жены местного раввина – вот что происходит с Мириам.

Это начинается еще и так.

В саду, полном цветущих роз, стоит, потирая поясницу, другая женщина. На ней – голубой рабочий халат ее мужа, художника. Он сейчас рисует в доме, а она стоит здесь, положив руку на заметно выпирающий живот.

Внутри только что шевелился ребенок, но теперь затих. У ног женщины – плетеная корзинка, наполовину заполненная срезанными цветами. Вивиан делает глубокий вдох, наслаждаясь резким, похожим на яблочный, запахом свежескошенной травы – утром, пока не началась жара, она подстригала газон. Она все время чем-нибудь занимается из страха, что, если остановится, тьма накроет ее с головой, как одеяло, теплое и уютное. Она боится, что заснет под этим одеялом, и ребенок вместе с ней.

Вивиан наклоняется за корзинкой и чувствует, как что-то рвется внутри. Она оступается, вскрикивает. Льюис не слышит: он включает музыку, когда работает. Чаще всего Шопена, а если нуждается в оттенках потемнее, то Вагнера. Вивиан оказывается на земле, рядом валяется перевернутая корзинка, розы – алые и розовые – рассыпались, их раздавленные лепестки источают слабый аромат. Боль возвращается, и Вивиан судорожно хватает ртом воздух; тут она вспоминает про соседку, миссис Доуз, и начинает звать ее. Через мгновение миссис Доуз уже бережно обнимает Вивиан за плечи и усаживает в тени, на скамейку у двери. Сына бакалейщика, застывшего у ворот с открытым ртом, миссис Доуз посылает за доктором, а сама спешит наверх, чтобы найти мистера Тейлора – эксцентричного маленького человека с круглым животом и крючковатым, как у гнома, носом. Совсем не так в представлении миссис Доуз должен выглядеть художник – но в общении он очень приятный. Обходительный.

Вивиан не чувствует ничего, кроме боли, которая накатывает волнами, да внезапной прохлады постели.

После бесконечной череды минут и часов доктор наконец говорит ей:

– Ваш сын. Вот ваш сын.

Она опускает глаза и видит его – дитя подмигивает ей, словно поживший, умудренный опытом человек.

Кембридж, октябрь 1958

Потом Ева часто будет думать: «Если бы не этот ржавый гвоздь, мы с Джимом могли никогда не встретиться».

Эта мысль была такой яркой и отчетливой, что перехватывало дыхание. Ева лежала неподвижно, наблюдая, как свет пробивается сквозь занавески, и вспоминала, под каким углом колесо скользило по изрытой колеями траве; сам этот гвоздь, старый и гнутый; маленькую собачку, которая не услышала звук приближающегося велосипеда и выскочила наперерез. Она попыталась объехать ее, и тут подвернулся ржавый гвоздь. Как легко все это могло не произойти, не должно было произойти.

Читать еще:  Визуальное восприятие. Когнитивная способность

Но это будет потом, когда вся жизнь до встречи с Джимом станет казаться Еве бесцветной, лишенной звуков, и вообще, можно ли это назвать жизнью? А сейчас она слышит только слабый звук прокола и шипение воздуха, выходящего из велосипедной шины.

– Черт, – говорит Ева. Нажимает на педаль, но переднее колесо трясется, как нервная лошадь. Она тормозит, слезает с велосипеда и опускается на колени, чтобы выяснить причину поломки. Маленькая собачка виновато кружит в отдалении, затем лает, будто извиняясь, и устремляется вслед за хозяином, чья фигура в бежевом плаще уже исчезает вдали.

«Три версии нас» Лора Барнетт читать онлайн — страница 1

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Моей матери Джейн Билд, прожившей множество жизней; и моему крестному отцу Бобу Уильямсону, которого мне очень не хватает

«Иногда он представлял себе, как в конце жизни ему покажут любительское кино обо всех тех дорогах, которые он не выбрал, и о том, куда они могли его привести».

Энн Тайлер. «Любительский брак»

«Ты и я делаем историю. Вот что такое мы».

Марк Нопфлер и Эммилу Харрис. «Что такое мы»

Вот как это начинается.

На железнодорожной платформе стоит женщина, в правой руке у нее чемодан, в левой — желтый носовой платок, которым она вытирает лицо. Глаза слезятся, вокруг них залегли тени, в горле першит от запаха сгоревшего угля.

Ее никто не провожает. Мириам запретила всем приходить, хотя мать плакала, как она сама плачет сейчас, — и все-таки время от времени привстает на цыпочки и смотрит поверх покачивающихся шляпок и лисьих боа. Может быть, Антон, устав от слез матери, сдался, надел ей на руки варежки, усадил в инвалидное кресло и повез по бесконечным лестничным пролетам… Но нет ни Антона, ни мамы. На платформе одни незнакомцы.

Мириам заходит в вагон и останавливается в коридоре, где мерцают лампы. Черноусый мужчина со скрипичным футляром переводит взгляд с ее лица на округлившийся живот.

— Где ваш муж? — спрашивает он.

Мужчина смотрит на Мириам, по-птичьи наклонив голову. Нагибается и свободной рукой берет ее чемодан. Она открывает рот, чтобы возразить, но он уже идет по проходу.

— В моем купе есть свободное место.

Во время всего долгого пути на запад они разговаривают. Он угощает ее свежей селедкой и маринованными огурцами из бумажного пакета, и Мириам не отказывается, хотя и не любит селедку, но прошли уже сутки с тех пор, как она ела в последний раз. Мириам не признается, что никакого мужа в Англии не существует, но ее попутчик и так это знает. Когда поезд со скрежетом останавливается на границе и пограничники приказывают всем пассажирам выйти из вагонов, Якоб не отпускает ее от себя, и они стоят рядом, а снег метет, и тонкие подошвы туфель начинают промокать…

— Ваша жена? — спрашивает пограничник, протягивая руку за документами Мириам.

Якоб кивает. Шесть месяцев спустя, в Маргейте, в ясный солнечный день, младенец засыпает в мягких объятиях жены местного раввина — вот что происходит с Мириам.

Это начинается еще и так.

В саду, полном цветущих роз, стоит, потирая поясницу, другая женщина. На ней — голубой рабочий халат ее мужа, художника. Он сейчас рисует в доме, а она стоит здесь, положив руку на заметно выпирающий живот.

Внутри только что шевелился ребенок, но теперь затих. У ног женщины — плетеная корзинка, наполовину заполненная срезанными цветами. Вивиан делает глубокий вдох, наслаждаясь резким, похожим на яблочный, запахом свежескошенной травы — утром, пока не началась жара, она подстригала газон. Она все время чем-нибудь занимается из страха, что, если остановится, тьма накроет ее с головой, как одеяло, теплое и уютное. Она боится, что заснет под этим одеялом, и ребенок вместе с ней.

Вивиан наклоняется за корзинкой и чувствует, как что-то рвется внутри. Она оступается, вскрикивает. Льюис не слышит: он включает музыку, когда работает. Чаще всего Шопена, а если нуждается в оттенках потемнее, то Вагнера. Вивиан оказывается на земле, рядом валяется перевернутая корзинка, розы — алые и розовые — рассыпались, их раздавленные лепестки источают слабый аромат. Боль возвращается, и Вивиан судорожно хватает ртом воздух; тут она вспоминает про соседку, миссис Доуз, и начинает звать ее. Через мгновение миссис Доуз уже бережно обнимает Вивиан за плечи и усаживает в тени, на скамейку у двери. Сына бакалейщика, застывшего у ворот с открытым ртом, миссис Доуз посылает за доктором, а сама спешит наверх, чтобы найти мистера Тейлора — эксцентричного маленького человека с круглым животом и крючковатым, как у гнома, носом. Совсем не так в представлении миссис Доуз должен выглядеть художник — но в общении он очень приятный. Обходительный.

Читать еще:  Прикольная речь. Прикольные выражения

Вивиан не чувствует ничего, кроме боли, которая накатывает волнами, да внезапной прохлады постели.

После бесконечной череды минут и часов доктор наконец говорит ей:

— Ваш сын. Вот ваш сын.

Она опускает глаза и видит его — дитя подмигивает ей, словно поживший, умудренный опытом человек.

Кембридж, октябрь 1958

Потом Ева часто будет думать: «Если бы не этот ржавый гвоздь, мы с Джимом могли никогда не встретиться».

Эта мысль была такой яркой и отчетливой, что перехватывало дыхание. Ева лежала неподвижно, наблюдая, как свет пробивается сквозь занавески, и вспоминала, под каким углом колесо скользило по изрытой колеями траве; сам этот гвоздь, старый и гнутый; маленькую собачку, которая не услышала звук приближающегося велосипеда и выскочила наперерез. Она попыталась объехать ее, и тут подвернулся ржавый гвоздь. Как легко все это могло не произойти, не должно было произойти.

Но это будет потом, когда вся жизнь до встречи с Джимом станет казаться Еве бесцветной, лишенной звуков, и вообще, можно ли это назвать жизнью? А сейчас она слышит только слабый звук прокола и шипение воздуха, выходящего из велосипедной шины.

— Черт, — говорит Ева. Нажимает на педаль, но переднее колесо трясется, как нервная лошадь. Она тормозит, слезает с велосипеда и опускается на колени, чтобы выяснить причину поломки. Маленькая собачка виновато кружит в отдалении, затем лает, будто извиняясь, и устремляется вслед за хозяином, чья фигура в бежевом плаще уже исчезает вдали.

Вот он, этот гвоздь, из-за которого в шине образовался разрыв длиной не меньше двух дюймов [1 дюйм равен 25,4 мм. — Здесь и далее примечания редактора.]. Ева надавливает на шину, и воздух с хриплым свистом покидает ее. Колесо уже практически стоит на ободе; придется теперь тащить велосипед обратно в колледж, хоть она и так опаздывает на встречу со своим куратором. Профессор Фарли решит, что Ева не написала эссе по «Четырем квартетам» Т. С. Элиота, а ведь она потратила на него две ночи; эссе лежит в сумке, тщательно переписанное, занимающее пять страниц, не считая сносок. Ева этой работой гордится, предвкушает, как будет читать ее вслух, краем глаза наблюдая за старым Фарли, который наклонится вперед и станет шевелить бровями. Он делает так всегда, если что-то привлекает его внимание.

— Scheiße [Дерьмо (нем.).], — говорит Ева по-немецки, потому что в подобных ситуациях годится лишь этот язык.

— С вами все в порядке?

Ева все еще стоит на коленях, с трудом удерживая велосипед. Опустив голову, рассматривает злополучный гвоздь и размышляет, стоит его выдернуть, или будет еще хуже.

— Все в порядке, спасибо. Только колесо проколола.

Неизвестный прохожий молчит. Она думает, что он ушел, но тут его тень — мужской силуэт без шляпы, рука в кармане пиджака — появляется на траве рядом с ней.

— Позвольте, я помогу. У меня с собой есть ремонтный набор.

Ева поднимает взгляд. Солнце уже садится за деревья, растущие вдоль дороги, — середина октября, дни становятся все короче — и светит ему в спину, отчего черты лица различить трудно. Его тень, к которой теперь прилагаются поношенные коричневые башмаки, кажется гротескно большой, хотя сам он среднего роста. Светло-каштановые волосы, похоже, давно не виделись с парикмахером; в свободной руке — книга в мягкой обложке. Ева успевает прочитать название — «О дивный новый мир» — и внезапно вспоминает зимний воскресный день, когда мать возилась на кухне с ванильным печеньем и по дому плыли звуки скрипки, на которой играл отец, а она сама с головой ушла в странное, пугающее будущее, нарисованное Олдосом Хаксли.

Ева аккуратно кладет велосипед на землю и встает.

— Спасибо, но боюсь, я не умею им пользоваться. Когда что-то случается с велосипедом, мне помогает сын привратника.

— Уверен… — Он говорит спокойно, но при этом хмурится и начинает рыться в другом кармане. — Похоже, я поторопился. Не представляю, куда подевался этот набор. Обычно я ношу его с собой.

— Даже когда идете пешком?

Он скорее мальчик, чем мужчина: примерно ее возраста; студент — шарф цветов колледжа (черные и желтые полосы, как у пчелы на спине) небрежно повязан вокруг шеи. У местных ребят не такой выговор, и они уж точно не носят с собой «О дивный новый мир».

— Надо быть готовым к неожиданностям, и все такое… Кроме того, обычно я езжу на велосипеде.

Он улыбается, и Ева замечает, что глаза у него темно-голубые, почти фиолетовые, а ресницы длиннее, чем у нее. Будь он женщиной, это выглядело бы красиво. В случае с мужчиной немного сбивает собеседника с толку — Еве трудно поймать его взгляд.

Читать еще:  Брижит анн мари бардо. Личная жизнь Brigitte Bardot

— Значит, вы немка?

Ответ звучит резко, и он смущенно отводит глаза. — Извините, я просто слышал, как вы ругаетесь по-немецки. Scheiße.

— Вы говорите по-немецки?

— Нет, но слово «дерьмо» могу сказать на десяти языках.

Ева смеется, не стоило на него набрасываться.

Онлайн чтение книги Три версии нас
Версия третья

Бристоль, июль 1961

Джим видит ее в воскресный полдень.

Он гуляет с рюкзаком за спиной, где лежат альбом и карандаши: его тетка Пэтси и дядя Джон приехали навестить мать, и Джим предоставлен сам себе на целый день. Раздумывает, не отправиться ли в доки порисовать портовые краны, склонившие головы к воде, или тушу парохода «Уильям Слоан», только что приплывшего из Глазго. Попозже, может быть, сходит в кино или заглянет на ужин к Ричарду и Ханне: те звали приезжать к ним в Лонг-Эштон без приглашения. Подадут жареного цыпленка, салат из зелени, выращенной в собственном саду, и кошка усядется на коленях у Ханны. Ричард откроет бутылку хорошего вина, будут слушать музыку и говорить об искусстве, и на какое-то время Джим испытает чувство, похожее на счастье: забудет о матери и ее беде, которой никто не в силах помочь; и о пустоте, царящей у него в душе. Джим думает об этом лениво, спокойно – и вдруг видит ее. Еву.

Она идет вверх по противоположной стороне улицы. Лицо скрыто в тени дома, но нет сомнений, это Ева: тот же узкий, заостренный подбородок; те же темные глаза под густыми изогнутыми бровями. На ней легкий летний пиджак без пояса и зеленое платье. Волосы подобраны высоко, обнажая стройную шею и нежную кожу.

Он останавливается как вкопанный, на него налетает какая-то женщина – ругается и предлагает разуть глаза, но Джим не отвечает. Ева идет быстро и целеустремленно, не видя его. Джим выбегает на проезжую часть, едва не попадает под машину, водитель давит на клаксон и кричит на него. Джим не слышит; хочет окликнуть Еву, но не может произнести ее имя. Идет следом, наслаждаясь этой близостью. Кровь шумит в ушах.

В последний раз он видел ее на Маркет-плейс. Ева держала на руках маленькую девочку, брюнетку с темными, как у нее самой, глазами. Дэвид Кац высился рядом в отделанной мехом мантии, предназначенной для таких торжественных случаев, как вручение дипломов. Элегантный мужчина, похожий на иностранца, и его жена со строгим, неулыбчивым лицом стояли поодаль, будто не решаясь признать, что они тут все вместе. «Родители Каца, – подумал Джим, – и Ева им не нравится». Несмотря на почти физическую боль, не отпускавшую его с того вечера, когда Джим прочитал письмо от Евы, он испытал тревогу за нее. Впервые задумался, каково пришлось ей; до сих пор с яростным эгоизмом, присущим отвергнутым, Джим полагал, что страдает только он один. На самом деле хотелось, чтобы и она страдала; тогда у книжного магазина он заметил Еву, ее выпирающий живот – и отвернулся преднамеренно, удостоверившись, что она это видит.

Сейчас Ева идет на несколько шагов впереди него. Ребенка рядом нет. Может быть, Кац остался с дочерью, или – позднее Джим будет с содроганием вспоминать, как легко мысль пришла в голову и как страстно ему хотелось, чтобы это оказалось правдой, – они отдали ребенка. Он беспорядочно думает, с чего начать разговор, какие фразы подобрать.

«Что ты делаешь в Бристоле, Ева? Как дела? Знаешь, я больше не работаю в адвокатском бюро. Я стал помощником скульптора, его зовут Ричард Сейлз. Может быть, слышала о нем? Хороший мастер, мы познакомились на выставке, подружились, теперь он мой наставник. И я работаю, Ева, работаю, и с большим удовольствием, чем когда-либо. Скучаешь по мне? Почему решила тогда расстаться так, я имею в виду то письмо? Почему не дала мне шанса, скажи, бога ради? Разве ты не знаешь, что бы я выбрал?»

Все эти слова громко звучат в голове у Джима, и ему кажется, будто он произносит их вслух. Он берет Еву за руку, та оборачивается и яростно округляет глаза.

– Какого черта вы за мной идете? Уходите, или я закричу!

Это не Ева! Чужое лицо, шире и полнее, чем у нее, и в глазах нет острого ума и вечного любопытства. Он шел вслед за незнакомкой и напугал ее до полусмерти.

– Простите. Я обознался.

Женщина трясет головой, поворачивается и почти бегом удаляется в сторону Клифтона. Джим стоит и смотрит ей вслед. Затем уходит в противоположном направлении – к докам, к воде, к кораблям, величественно застывшим у причала.

Источники:

http://www.litlib.net/bk/93200/read
http://knizhnik.org/lora-barnett/tri-versii-nas/1
http://librebook.me/tri_versii_nas/vol3/11

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector