7 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Л н андреев из самовара пар валил. Красный смех

Л н андреев из самовара пар валил. Красный смех

Том 2. Рассказы и пьесы 1904-1907

Повести и рассказы

Федор Юрасов, вор, трижды судившийся за кражи, собрался в гости к своей прежней любовнице, проститутке, жившей верст за семьдесят от Москвы. На вокзале он сидел в буфете I класса, ел пирожки и пил пиво, и ему прислуживал человек во фраке; а потом, когда все двинулись к вагонам, вмешался в толпу и как-то нечаянно, подчиняясь общему возбуждению, вытащил кошелек у соседа, пожилого господина. Денег у Юрасова было достаточно, даже много, и эта случайная, необдуманная кража могла только повредить ему. Так оно и случилось. Господин, кажется, заметил покражу, потому что очень пристально и странно взглянул на Юрасова, и хотя не остановился, но несколько раз оглянулся на него. Второй раз он увидел господина уже из окна вагона: очень взволнованный и растерянный, со шляпой в руках, господин быстро шел по платформе и заглядывал в лица, смотрел назад и кого-то искал в окнах вагонов. К счастью, пробил третий звонок, и поезд тронулся. Юрасов осторожно выглянул: господин, все еще со шляпой в руках, стоял в конце платформы и внимательно осматривал пробегающие вагоны, точно отсчитывая их; и в его толстых ногах, расставленных неловко, как попало, чувствовалась все та же растерянность и удивление. Он стоял, а ему, вероятно, казалось, что он идет: так смешно и необыкновенно были расставлены его ноги.

Юрасов выпрямился, выгнув назад колена, отчего почувствовал себя еще выше, прямее и молодцеватее, и с ласковой доверчивостью обеими руками расправил усы. Усы у него были красивые, огромные, светлые, как два золотые серпа, выступавшие по краям лица; и, пока пальцы нежились приятным ощущением мягких и пушистых волос, серые глаза с беспредметной наивной суровостью глядели вниз — на переплетающиеся рельсы соседних путей. Со своими металлическими отблесками и бесшумными извивами они похожи были на торопливо убегающих змей.

Сосчитав в уборной украденные деньги — их было двадцать четыре рубля с мелочью, — Юрасов брезгливо повертел в руках кошелек: был он старый, засаленный, и плохо закрывался, и вместе с тем от него пахло духами, как будто очень долго он находился в руках женщины. Этот запах, немного нечистый, но возбуждающий, приятно напомнил Юрасову ту, к которой он ехал, и, улыбнувшись, веселый, беспечный, расположенный к дружелюбной беседе, он пошел в вагон. Теперь он старался быть как все, вежливым, приличным, скромным; на нем было надето пальто из настоящего английского сукна и желтые ботинки, и он верил в них, в пальто и в ботинки, и был уверен, что все принимают его за молодого немца, бухгалтера из какого-нибудь солидного торгового дома. По газетам он всегда следил за биржей, знал курс всех ценных бумаг, умел разговаривать о коммерческом деле, и иногда ему казалось, что он, действительно, не крестьянин Федор Юрасов, вор, трижды судившийся за кражи и сидевший в тюрьме, а молодой порядочный немец, по фамилии Вальтер, по имени Генрих. Генрих — звала его та, к которой он ехал; товарищи звали его «немцем».

— Это место свободно? — вежливо осведомился он, хотя сразу видно было, что место свободно, так как на двух диванчиках сидело только двое, отставной офицер, старичок, и дама с покупками, по-видимому, дачница. Никто ему не ответил, и с изысканной аккуратностью он опустился на мягкие пружины дивана, осторожно вытянул длинные ноги в желтых ботинках и снял шляпу. Потом дружелюбно оглядел старичка-офицера и даму и положил на колено свою широкую белую руку так, чтобы сразу заметили на мизинце перстень с огромным брильянтом. Брильянт был фальшивый и сверкал старательно и голо, и все действительно заметили, но ничего не сказали, не улыбнулись и не стали дружелюбнее. Старик перевернул газету на новую страницу, дама, молоденькая и красивая, уставилась в окно. И уже со смутным предчувствием, что он открыт, что его опять почему-то не приняли за молодого немца, Юрасов тихонько спрятал руку, которая показалась ему слишком большой и слишком белою, и вполне приличным голосом спросил:

— На дачу изволите ехать? Дама сделала вид, что не слышит и что она очень задумалась. Юрасов хорошо знал это противное выражение лица, когда человек безуспешно и злобно прячет насторожившееся внимание и становится чужим, мучительно чужим. И, отвернувшись, он спросил у офицера:

— Будьте любезны справиться в газете, как стоят Рыбинские? Я что-то не припомню.

Старик медленно отложил газету и, сурово оттянув губы книзу, уставился на него подслеповатыми, как будто обиженными глазами.

Читать еще:  Что написала линдгрен. Она всегда боялась не успеть

Юрасов повторил, и, пока он говорил, старательно разделяя слова, старик-офицер неодобрительно оглядел его, как внука, который нашалил, или солдата, у которого не все по форме, и понемногу начал сердиться. Кожа на его черепе между редких седых волос покраснела, и подбородок задвигался.

— Не знаю, — сердито буркнул он. — Не знаю. Ничего тут нет такого. Не понимаю, о чем только люди спрашивают.

И, уже снова взявшись за газетный лист, несколько раз опускал его, чтобы взглянуть сердито на надоедливого господина. И тогда все люди в вагоне показались Юрасову злыми и чуждыми, и странно стало, что он сидит во II классе на мягком пружинном диване, и с глухой тоской и злобой вспоминалось, как постоянно и всюду среди порядочных людей он встречал эту иногда затаенную, а часто открытую, прямую вражду. На нем пальто из настоящего английского сукна, и желтые ботинки, и драгоценный перстень, а они как будто не видят этого, а видят что-то другое, свое, чего он не может найти ни в зеркале, ни в сознании. В зеркале он такой же, как и все, и даже лучше. На нем не написано, что он крестьянин Федор Юрасов, вор, трижды судившийся за кражи, а не молодой немец Генрих Вальтер. И это неуловимое, непонятное, предательское, что видят в нем все, а только он один не видит и не знает, будит в нем обычную глухую тревогу и страх. Ему хочется бежать, и, оглядываясь подозрительно и остро, совсем теперь не похожий на честного немца-бухгалтера, он выходит большими и сильными шагами.

Было начало июня месяца, и все перед глазами, до самой дальней неподвижной полоски лесов, зеленело молодо и сильно. Зеленела трава, зеленели посадки в оголенных еще огородах, и все было так углублено в себя, так занято собою, так глубоко погружено в молчаливую творческую думу, что, если бы у травы и у деревьев было лицо, все лица были бы обращены к земле, все лица были бы задумчивы и чужды, все уста были бы скованы огромным бездонным молчанием. И Юрасов, бледный, печальный, одиноко стоявший на зыбкой площадке вагона, тревожно почувствовал эту стихийную необъятную думу, и от прекрасных, молчаливо-загадочных полей на него повеяло тем же холодом отчуждения, как от людей в вагоне. Высоко над полями стояло небо и тоже смотрело в себя; где-то за спиной Юрасова заходило солнце и по всему простору земли расстилало длинные, прямые лучи, — и никто не смотрел на него в этой пустыне, никто не думал о нем и не знал. В городе, где Юрасов родился и вырос, у домов и улиц есть глаза, и они смотрят ими на людей, одни враждебно и зло, другие ласково, — а здесь никто не смотрит на него и не знает о нем. И вагоны задумчивы: тот, в котором находится Юрасов, бежит нагнувшись и сердито покачиваясь; другой, сзади, бежит ни быстрее ни медленнее, как будто сам собой, и тоже как будто смотрит в землю и прислушивается. А по низу, под вагонами, стелется разноголосый грохот и шум: то как песня, то как музыка, то как чей-то чужой и непонятный разговор — и все о чужом, все о далеком.

Есть тут и люди. Маленькие, они что-то делают в этой зеленой пустыне, и им не страшно. И даже весело им: вот откуда-то принесся обрывок песни и утонул в грохоте и музыке колес. Есть тут и дома. Маленькие, они разбросались свободно, и окна их смотрят в поле. Если ночью подойти к окну, то увидишь поле — открытое, свободное, темное поле. И сегодня, и вчера, и каждый день, и каждую ночь проходят здесь поезда, и каждый день раскидывается здесь это тихое поле с маленькими людьми и домами. Вчера Юрасов в эту пору сидел в ресторане «Прогресс» и не думал ни о каком поле, а оно было такое же, как сегодня, такое же тихое, красивое, о чем-то думающее. Вот прошла небольшая роща из старых больших берез с грачиными гнездами в зеленых верхушках. И вчера, пока Юрасов сидел в ресторане «Прогресс», пил водку, галдел с товарищами и смотрел на аквариум, в котором плавают бессонные рыбы, — все так же глубоко покойно стояли эти березы, и мрак был под ними и вокруг них.

Сочинение 6

(1) Из самовара пар валил, как из паровоза, — даже стекло в лампе немного затуманилось: так сильно шёл пар. (2) И чашечки были те же, синие снаружи и белые внутри, очень красивые чашечки, которые подарили нам ещё на свадьбе. (3) Сестра жены подарила — она очень славная и добрая женщина.




Двадцатый век обернулся для истории нашей страны чередой страшнейших, разрушительных событий. Скорбь и боль переполняет сердца наших соотечественник и по сей день, а множество написанных в военный период произведений не дают нам забывать о подвиге каждого героя. В данном отрывке Л. Андреев рассуждает именно над проблемой влияния войны на человека.

Читать еще:  Наши люди. Фотограф Кирилл Самурский

Мы знакомимся с историей семьи, один из членов которой побывал на войне и вернулся с неё, кажется, совсем другим человеком. Автор акцентирует наше внимание на таких деталях, как частые паузы в речи и молчание, бледность лица и угрюмый вид тех, кто ждал своего героя. Негодование и крик, застывший на губах у каждого члена семьи, истерики и слезы от осознания происходящего писатель дополняет такими контрастными деталями, как позитив и «счастье» выжившего и вернувшегося с войны героя, а также «чистенькая, со взбитыми подушками, с завёрнутым одеялом…кровать, та самая» которая символично была куплена 4 года назад, перед свадьбой.

Мнение автора мне понятно: Л. Андреев считает, что война калечит судьбы людей и приносит в семьи горе, боль и страдание. И вне зависимости от результата прошедших событий, понесенные войной жертвы невозможно сравнить ни с чем.

Я не могу не согласиться с мыслью писателя. Безусловно, нет ничего страшнее войны. Эта стихия бесчеловечна во всех отношениях: она калечит судьбы и солдат, и тех, кто остался ждать дорогих и близких в тылу, а сами события бесповоротно меняют отношение бойца к жизни, его когда-то существовавшие мечты и стремления, а зачастую и вовсе убивают в нем человека, оставляя на всю оставшуюся жизнь психологический шрам.

Хорошим примером служит герой рассказа М.А. Шолохова «Судьба человека». С наступлением роковой даты жизнь Андрея Соколова, как и у многих других солдат, была поделена на «до» и «после» — он потерял всю свою семью и каждый день боролся за собственную жизнь: в плену и на поле боя. Его планы на будущее были стерты в один миг, в глазах пропал огонь, а в мыслях было лишь желание дойти до конца и убедиться в том, что все эти жертвы не были напрасными. Вернуться к прошлой, мирной жизни Андрею Соколову, конечно же, не удалось, однако на своем пути он встретил не менее искалеченную судьбу, маленького несчастного мальчика, оставшегося совсем одного, с ним герой и продолжил свою послевоенную жизнь — два развороченных, одиноких, но стойких сердца на пути к светлому будущему.

В повести В. Закруткина «Матерь человеческая» мы знакомимся с еще одной истерзанной, искалеченной судьбой. Война забрала у главной героини все: фашисты повесили на глазах у женщины её мужа и сына, и даже представить сложно, какие мысли и эмоции переполняли девушку. Однако материнский инстинкт не дал Марии сойти с ума и помог двигаться дальше: она выполняет бесценный долг и спасает множество детей и даже раненного немца от верной гибели, показывая тем самым, что в сердце русской женщины невозможно убить милосердие.

Вывод всего вышесказанного прост: нет ничего страшнее и губительнее для человека, чем война, потому что даже у оставшихся в живых солдат возникает риск никогда больше не суметь полюбить жизнь.

Зрительные диктанты

  • Кристаллический – кристальный.
  • Металл – алюминий.
  • Артиллерия – кавалерия.
  • Жужжать – дрожать.
  • Баллы – цимбалы.
  • Иммиграция – эмиграция.
  • Дилемма – проблема.
  • Балл (оценка) – бал (танцы).
  • Расчёт, расчётливый – рассчитывать, рассчитать.
  • Принцесса, клоунесса, – директриса, биссектриса.

(1)Из самовара пар валил, как из паровоза, даже стекло в лампе немного затуманилось — так сильно шёл пар. (2)И чашечки были те же: синие снаружи и белые внутри, — очень красивые чашечки, которые подарили нам ещё на свадьбе. (3)Сестра жены подарила — она очень славная и добрая женщина.

— (4)Неужели все уцелели? — недоверчиво спросил я, мешая сахар в стакане серебряной чистой ложечкой.

— (5)Одна разбилась, — ответила жена рассеянно: она в это время держала отвёрнутым кран, и оттуда красиво и легко бежала горячая вода.

— (7)Чего ты? — спросил брат.

— (8)Так. (9)Ну, отвезите-ка меня ещё разок в кабинетик. (10)Потрудитесь для героя! (11)Побездельничали без меня, теперь баста, я вас подтяну, — и я в шутку, конечно, запел: «Мы храбро на врагов, на бой, друзья, спешим. »

(12)Они поняли шутку и тоже улыбнулись, только жена не подняла лица: она перетирала чашечки чистым вышитым полотенцем. (13)В кабинете я снова увидел голубенькие обои, лампу с зелёным колпаком и столик, на котором стоял графин с водою. (14)И он был немного запылён.

Читать еще:  Антипыч и травка. Рассказ о травке и антипыче

— (15)Налейте-ка мне водицы отсюда, — весело приказал я.

— (16)Ты же сейчас пил чай.

— (17)Ничего, ничего, налейте.

— (18)А ты, — сказал я жене, — возьми сынишку и посиди немножко в той комнате. (19)Пожалуйста.

(20)И маленькими глотками, наслаждаясь, я пил воду, а в соседней комнате сидели жена и сын, и я их не видел.

— (21)Так, хорошо. (22)Теперь идите сюда. (23)Но отчего он так поздно не ложится спать?

— (24)Он рад, что ты вернулся. (25)Милый, пойди к отцу.

(26)Но ребёнок заплакал и спрятался у матери в ногах.

— (27)Отчего он плачет? — с недоумением спросил я и оглянулся кругом. — (28)Отчего вы все так бледны, и молчите, и ходите за мною, как тени?

(29)Брат громко засмеялся и сказал:

(31)И сестра повторила:

— (32)Мы всё время разговариваем.

— (33)Я похлопочу об ужине, — сказала мать и торопливо вышла.

— (34)Да, вы молчите, — с неожиданной уверенностью повторил я. — (35)С самого утра я не слышу от вас ни слова, я только один болтаю, смеюсь, радуюсь. (36)Разве вы не рады мне? (37)И почему вы все избегаете смотреть на меня, разве я так переменился? (38)Да, так переменился. (39)Я и зеркал не вижу. (40)Вы их убрали? (40)Дайте сюда зеркало.

— (41)Сейчас я принесу, — ответила жена и долго не возвращалась, и зеркальце принесла горничная.

— (42)Я посмотрел в него, и — я уже видел себя в вагоне, на вокзале — это было то же лицо, немного постаревшее, но самое обыкновенное. (43)И они, кажется, ожидали почему-то, что я вскрикну и упаду в обморок, — так обрадовались они, когда я спокойно спросил:

— (44)Что же тут необыкновенного?

(45)Всё громче смеясь, сестра поспешно вышла, а брат сказал уверенно и спокойно:

— (46)Да. (47)Ты мало изменился. (48)Полысел немного.

— (49)Поблагодари и за то, что голова осталась, — равнодушно ответил я. — (50)Но куда они все убегают: то одна, то другая. (51)Повози-ка меня ещё по комнатам. (52)Какое удобное кресло, совершенно бесшумное. (53)Сколько заплатили? (54)А я уж не пожалею денег: куплю себе такие ноги, лучше. (55)Велосипед!

(56)Он висел на стене, совсем ещё новый, только с опавшими без воздуха шинами. (57)На шине заднего колеса присох кусочек грязи — от последнего раза, когда я катался. (58)Брат молчал и не двигал кресла, и я понял это молчание и эту нерешительность.

— (59)В нашем полку только четыре офицера осталось в живых, — угрюмо сказал я. — (60)Я очень счастлив. (61)А его возьми себе, завтра возьми.

— (62)Хорошо, я возьму, — покорно согласился брат. — (63)Да, ты счастлив. (64)У нас полгорода в трауре. (65)А ноги — это, право.

— (66)Конечно. (67)Я не почтальон.

(68)Брат внезапно остановился и спросил:

— (69)А отчего у тебя трясётся голова?

— (70Пустяки. (71)Это пройдёт, доктор сказал!

— (73)Да, да. (74)И руки. (75)Всё пройдет. (76)Вези, пожалуйста, мне надоело стоять.

(77)Они расстроили меня, эти недовольные люди, но радость снова вернулась ко мне, когда мне стали приготовлять постель — настоящую постель, на красивой кровати, на кровати, которую я купил перед свадьбой, четыре года тому назад. (78)Постлали чистую простыню, потом взбили подушки, завернули одеяло — а я смотрел на эту торжественную церемонию, и в глазах у меня стояли слёзы от смеха.

— (79)А теперь раздень-ка меня и положи, — сказал я жене. — (80)Как хорошо!

(85)Она стояла за моею спиною, и я тщетно поворачивал голову, чтобы увидеть её. (86)И вдруг она закричала, так закричала, как кричат только на войне:

— (87)Что же это! — (88)И бросилась ко мне, обняла, упала около меня, пряча голову у отрезанных ног, с ужасом отстраняясь от них и снова припадая, целуя эти обрезки и плача.

— (89)Какой ты был! (90)Ведь тебе только тридцать лет. (91)Молодой, красивый был. (92)Что же это! (93)Как жестоки люди. (94)3ачем это? (95)Кому это нужно было? (96)Ты, мой кроткий, мой жалкий, мой милый, милый.

(97)И тут на крик прибежали все они, и мать, и сестра, и нянька, и все они плакали, говорили что-то, валялись у моих ног и так плакали. (98)А на пороге стоял брат, бледный, совсем белый, с трясущейся челюстью, и визгливо кричал:

— (99)Я тут с вами с ума сойду. (100)С ума сойду!

(101)А мать ползала у кресла и уже не кричала, а хрипела только и билась головой о колёса. (102)И чистенькая, со взбитыми подушками, с завёрнутым одеялом, стояла кровать, та самая, которую я купил четыре года назад — перед свадьбой.

(По Л. Н. Андрееву*)

Леонид Николаевич Андреев (1871-1919) — русский писатель, драматург, публицист, представитель Серебряного века русской литературы.

Источники:

http://www.litmir.me/br/?b=180006&p=10
http://4ege.ru/sochineniya/55698-sochinenie-6.html
http://mogu-pisat.ru/sochinenie/ege/?ELEMENT_ID=5155379

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector