1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Хвала! Он русскому народу.

Новый поэт

НОВЫЙ ПОЭТ

Я ни умен, ни глуп, ни учен, ни неуч, ни богат, ни беден, ни стар, ни молод, ни красив, ни дурен, ни холост, ни женат. Я с стариком — старик, с юношей — юноша, с умным — умен, с глупым — глуп, с неучем — неуч, с педантом — педант; я с богачем — богат, с бедняком — беден, с женатым я женат, с холостым — холост.

Я, словом, сам не знаю, что я такое. Несомненно только, что я человек благовоспитанный и благонамеренный.

У меня лицо бледное, оливковое, — короче, геморроидальное; ноги как щепки, вообще мяса на костях мало; я смотрю, как накануне переселения в иной лучший мир, куда, между нами будь сказано, мне смертельно не хочется; люблю пожаловаться на боль в пояснице, в груди, на простуду, на индижестию, а между тем живу себе да живу и долго буду жить, и многих толстяков переживу. Я живуч, ужасно живуч, — обтерпелся. В течение многих лет подвергался я влиянию опаснейшего в мире климата и — уцелел. И уж теперь — прошу извинить! — смерть не скоро до меня доберется и немало ей будет работы за мной! Я как обдержавшееся полусгнившее дерево, которое давным-давно, уже лет двадцать, скрипит, а не ломится. Только не трогайте его, только не пересаживайте, и оно, поскрипывая, простоит долго, долго. Конечно, я тоже поскрипываю. Но ведь самое большее, может быть, что у меня чахотка. Да что ж такое чахотка. Потому и люблю я кислую и больную природу, окружающую меня, потому именно не расстаюсь с ней и никогда не расстанусь, чтоб смеяться над чахоткой и, посмеиваясь над ней, приготовлять себе с помощью благонамеренных способов спокойную и безбедную старость.

Живу я как-то судорожно. Не то, чтоб уж у меня было очень много дела, но я вечно занят, занят по горло, все тороплюсь и все не успеваю. Я не хожу, а бегаю, бегаю даже когда гуляю; у меня лицо озабоченное, походка озабоченная. Я все исполняю с какою-то тороп- ливостию, на службу бегу торопливо, торопливо рассказываю там о вчерашнем спектакле, торопливо забегаю к Излеру, торопливо выпиваю свою чашку кофе, торопливо прочитываю газеты. впрочем, газет я не читаю, а нюхаю. В Петербурге вообще собственно не читают, а нюхают. Читать нужно время, расположение; зачитаешься — как раз и дело упустишь! А нюхать можно всегда и везде, не теряя ничего по службе и даже с пользою для нее. В Петербурге все нюхают. В Петербурге есть даже люди, которые, взяв листок французской газеты, держат его вверх ногами, а между тем нюхают, очень прилежно нюхают. Вы можете встретить таких нюхальщиков в ресторациях и других местах. Я даже знаю французский язык и один раз в месяц нюхаю «Journal des Debats». Да что и говорить? Я ничего не знаю и все знаю. Заговорят о Наполеоне — я и о Наполеоне! Скажу, что человек великий и послан в мир для возвеличения и славы русской земли; прогремел и пал, звезда закатилась, и с жаром продекламирую: «Хвала! он русскому народу — великий жребий указал!» а не то: «Прошли те дни, как взмах его руки. » и тут рукой картинно взмахну. Бенедиктов мой поэт; я его смертельно люблю, — какие сравнения! Зайдет разговор отвлеченный — о любви к отечеству, народной славе и гордости. я тотчас тут о пространстве и семи морях — пожалею, что мы увлекаемся подражанием, не дорожим своею народностию и буду, знаете, говорить с таким жаром, что всякий тотчас увидит, что я не только умный человек, но и любящий свое отечество человек. Заговорили о французах — я тотчас: народ взбалмошный, легкомысленный, ветром подбитый, — ругну Жорж Санд: сигару курит, ходит в мужском костюме, — и насмешу, и других научу, и себя с нравственной стороны выставлю. Зайдет дело о русской литературе, — я Державина, Карамзина, Ломоносова: великие были писатели, обессмертили имя свое, славу отчизны увековечили, — и тут с прискорбием перейду к тем, которые посягают на их вековечную славу, и с таким негодованием буду говорить, что слушающие непременно скажут: благонамеренный человек! Словом, сумею обо всем говорить, — хоть не читал ни Ломоносова, ни Карамзина, ни Державина — и нигде не покажу себя неучем, выскочкой, против общего мнения не пойду, амбиции ничьей не оскорблю, да и своей не уроню, — я травленый волк. Я петербургский человек, и ничто петербургское мне не чуждо. И. знаете, как мне дешево стоит, что я все так хорошо знаю и обо всем могу говорить. ничего! ровно ничего! я как будто родился со всем огромным запасом моих сведений, или ветер занес их в мою голову. А может быть я вычитал их в субботних фельетонах «Северной пчелы», кроме которой с недавнего времени я ничего не читаю.

Читать еще:  Что назвали в честь обручева. Архив фантастики

Ничего! А прежде я читал много стихов. Я собственно с тою целию и взялся за перо, чтоб сказать вам, как я прежде любил стихи. Может быть, нет человека, который помнил бы и десятую долю тех русских поэтов, которых я читал, которыми восхищался. Сколько их! сколько их! От Бенедиктова, Языкова, Хомякова, Ростопчиной до Падерной и Шарша, — все они приводили меня в восторг. Но особенно любил я, разумеется, Бенедиктова, Языкова, Хомякова, Кукольника. Бурная, клокочущая, гремящая и сверкающая поэзия Бенедиктова, удалой, широкий разгул Языкова, — как было устоять против них. Мне казалось, что я не могу ни так чувствовать, как Бенедиктов, ни так пить и предаваться разгулу, как Языков, и, подавленный их величием, я падал перед ними во прах. В тоске пробовал я вспоминать собственные ощущения, — ничего похожего! Сначала мне показалось странно. Все же я человек, думал я в неуместной и непростительной гордости, — я любил, страдал, кутил, порывы мщения и ненависти, злобы и ревности набегали не раз и на мою душу, — и между тем ничего похожего. Как у них все широко, глубоко, могущественно! А мы, мы люди темные, чувствуем просто, кутим просто; где нам до них! Не без тоски и горечи сделал я такое открытие, — и по мере того, как сам я уничтожался в собственных глазах, благоговение к моим великим поэтам возрастало. Помню, какое впечатление производила на меня величавая, пророческая лира Хомякова. Великий! великий! — повторял я и уже видел перед собою разрушающийся Альбион, слышал вопли и стенания униженной гордыни, звон злата, погубившего преступных стяжателей, видел другую страну, возникающую, полную славы и чудес. А Кукольник! Его драматические представления, драмы, трагедии. Сколько раз они сводили меня с ума. Но вот вкус изменился, настала в русской поэзии эпоха таинственной неопределенности, шутливой грусти, грустной иронии, настала гейневская эпоха; на петербургских улицах начали появляться русые задумчивые и бледные юноши с оттенком болезненной иронии, никогда не сходящей с лица, — я полюбил и эту новую поэзию, полюбил и этих новых поэтов. Круг друзей моих увеличился, сердце мое расширилось. Вдруг.

Однажды ночь была бурная и дождливая. Проигравшись в пух, я пешком приплелся домой, схватил перо и начал писать стихи. Я писал то, чего никогда не чувствовал, о чем никогда не думал, чего никогда со мной не случалось; я попробовал даже пророчить, не чувствуя в себе способности предсказать грозу за час до ее наступления, — ничего! Рука не останавливалась, перо повиновалось руке, слова ложились на бумагу послушно и четко, из слов выходили стихи. Я писал долго и когда перестал — очутился автором дёсяти стихотворений. Странно! С тех пор — как ни возьму которого- нибудь из моих поэтов, мне все кажется, что я читаю собственные мои стихотворения и наоборот: читая иногда собственное стихотворение, я принимаю его за стихотворение которого-нибудь из моих любимых поэтов. — Любимых? — увы! С тех пор я разлюбил их, — я стал любить и читать только себя. Но самому быть единственным читателем своих стихотворений мне, наконец, надоело. Я решился выступить в свет и предлагаю вам прочесть несколько моих стихотворений (. )

В былые наши дни, в дни юности задорной,
В дни забубенные бурсацких смут и бурь,
Любили мы, друзья, один напиток вздорный,
Одно шипучее. Но эта блажь и дурь
Давным-давно прошла. Остепенившись, ныне
На жизнь взираем мы смиренно и умно,
И уважительны к ее мы благостыне,
Лишь чествуя одно солидное вино!
Лета уносят все, в права вступает мера,
Не бражничаем мы от утра до утра,
И развивает нас портвейн и мадера.
И, может быть, близка желанная пора,
Когда, вняв истине и жажде благородной,
Свое славянское достоинство сознав,
Ковшами будем пить напиток свой народный,
— Простое, пенное, чистейшее, без трав!

(. ) На первый раз довольно. У меня много стихотворений, и я еще успею познакомить вас с ними. Я пишу также и прозой. когда-нибудь познакомитесь и с нею. Проза моя похожа на мои стихи и на меня самого, а каков я, — о том в начале статьи предложены краткие сведения. Я человек нравственный и глубоко правдивый, — не хочу вводить читателя в заблуждение и заставлять его ждать от меня более, чем я могу ему дать. Потому-то я и начал с очерка собственного моего характера. По-моему, каждый начинающий автор должен так поступать; даже не худо, если он означит свой чин, лета и департамент, в котором служит, а если не живет в столице, то адрес лица, чрез которое можно отнестись к нему в случае надобности. Необходимость адреса уже понята, и вы знаете, что один литератор и притом весьма знаменитый уже внял ее голосу. Я скоро пошлю ему свои заметки, или лучше я сделаю из них статью и сам ее напечатаю, а теперь на прощанье расскажу вам один факт, очень любопытный и назидательный.

Читать еще:  Пьеса ибсена привидение. Привидения

Отказавшись по причине, которую вы знаете, от чтения наших знаменитых поэтов, я иногда не могу воздержаться от искушения заглянуть в стихотворения, под которыми встречаются новые имена. Так, в «Репертуаре и Пантеоне» с некоторого времени замечал я стихи, отмечаемые то буквами А. С., то полной фамилией А. Славин. На меня, много лет не пропускавшего непрочтенным ни одного русского стиха, стихотворения г. Славина всегда производили странное действие, — не то, чтоб я их сам написал или читал, а так все кажется, будто я их знал наизусть, когда еще о г. Славине не было и помина. Впечатление странное, разгадка которого скоро сделалась для меня мучительной задачей, задевшей заживо мое самолюбие. Наконец, попался мне 11 № «Репертуара» за 1846 год; я наткнулся на стихотворение, подписанное А. С., и тотчас увидел, что г. А. Славин открыл новый способ писать стихи. Способ очень благовоспитанный: возьми книжку старого журнала, например «Телескопа», сыщи там стихотворение, какое понравится, ну, хоть стихотворение г. А. Станкевича «Мгновение», — заглавие уничтожь вовсе, заменив его звездочкой, а хватит смыслу — придумай другое; несколько слов измени, удержав, впрочем, рифмы (потому что новые рифмы подбирать трудно), и смело выдавай за свое. Что стихотворение г. Славина, о котором я говорю, написано именно таким способом, — я сейчас вам докажу. Сличайте!

Стихотворение, напечатанное в «Репертуаре» 1846 года, М 11, с. 293

Какое стихотворение.

НАПОЛЕОН
Чудесный жребий совершился:
Угас великий человек.
В неволе мрачной закатился
Наполеона грозный век.
Исчез властитель осужденный,
Могучий баловень побед,
И для изгнанника вселенной
Уже потомство настает.

О ты, чьей памятью кровавой
Мир долго, долго будет полн,
Приосенен твоею славой,
Почий среди пустынных волн.. .
Великолепная могила!
Над урной, где твой прах лежит,
Народов ненависть почила
И луч бессмертия горит.

Давно ль орлы твои летали
Над обесславленной землей?
Давно ли царства упадали
При громах силы роковой;
Послушны воле своенравной,
Бедой шумели знамена,
И налагал ярем державный
Ты на земные племена?

Когда надеждой озаренный
От рабства пробудился мир,
И галл десницей разъяренной
Низвергнул ветхий свой кумир;
Когда на площади мятежной
Во прахе царский труп лежал,
И день великий, неизбежный —
Свободы яркий день вставал, —

Тогда в волненье бурь народных
Предвидя чудный свой удел,
В его надеждах благородных
Ты человечество презрел.
В свое погибельное счастье
Ты дерзкой веровал душой,
Тебя пленяло самовластье
Разочарованной красой.

И обновленного народа
Ты буйность юную смирил,
Новорожденная свобода,
Вдруг онемев, лишилась сил;
Среди рабов до упоенья
Ты жажду власти утолил,
Помчал к боям их ополченья,
Их цепи лаврами обвил.

И Франция, добыча славы,
Плененный устремила взор,
Забыв надежды величавы,
На свой блистательный позор.
Ты вел мечи на пир обильный;
Все пало с шумом пред тобой:
Европа гибла — сон могильный
Носился над ее главой.

И се, в величии постыдном
Ступил на грудь ее колосс.
Тильзит!. . (при звуке сем обидном
Теперь не побледнеет росс) —
Тильзит надменного героя
Последней славою венчал,
Но скучный мир, но хлад покоя
Счастливца душу волновал.

Надменный! кто тебя подвигнул?
Кто обуял твой дивный ум?
Как сердца русских не постигнул
Ты с высоты отважных дум?
Великодушного пожара
Не предузнав, уж ты мечтал,
Что мира вновь мы ждем, как дара;
Но поздно русских разгадал.. .

Россия, бранная царица,
Воспомни древние права!
Померкни, солнце Австерлица!
Пылай, великая Москва!
Настали времена другие,
Исчезни, краткий наш позор!
Благослови Москву, Россия!
Война по гроб — наш договор!

Оцепенелыми руками
Схватив железный свой венец,
Он бездну видит пред очами,
Он гибнет, гибнет наконец.
Бежат Европы ополченья!
Окровавленные снега
Провозгласили их паденье,
И тает с ними след врага.

И все, как буря, закипело;
Европа свой расторгла плен;
Во след тирану полетело,
Как гром, проклятие племен.
И длань народной Немезиды
Подъяту видит великан:
И до последней все обиды
Отплачены тебе, тиран!

Искуплены его стяжанья
И зло воинственных чудес
Тоскою душного изгнанья
Под сенью чуждою небес.
И знойный остров заточенья
Полнощный парус посетит,
И путник слово примиренья
На оном камне начертит,

Где, устремив на волны очи,
Изгнанник помнил звук мечей,
И льдистый ужас полуночи,
И небо Франции своей;
Где иногда, в своей пустыне
Забыв войну, потомство, трон,
Один, один о милом сыне
В унынье горьком думал он.

Знаменитый тост Сталина «За великий русский народ». Корректен ли он по отношению к другим народам СССР?

В честь победы в Великой Отечественной войне 24 мая 1945г. в Кремле был устроен торжественный прием. На него были приглашены военные, ученые, артисты, рабочие, и люди других профессий, причастные к победе. На этом мероприятии товарищ Сталин произнес свой знаменитый тост за великий русский народ.

Читать еще:  Пир во время чумы сокращение. Пир во время чумы

Александр Яковлев присутствовал при этом, и он описывает в своих воспоминаниях, как это было:

«. Последний тост произнес Сталин. Как только он встал и попытался говорить, его слова потонули в громе аплодисментов. Когда немножко утихли, Сталин сказал:
— Разрешите мне взять слово. Можно?
Опять овации, возгласы: «Можно! Можно! Просим!»
И Сталин произнес свое известное слово о русском народе. Он сказал:
— Товарищи, разрешите мне поднять еще один, последний тост. Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего русского народа.

Присутствовавшие восторженными рукоплесканиями и криками «Ура!» встретили эти слова.
— Я пью, прежде всего, — продолжал Сталин, — за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны. Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение.

У нашего правительства было не мало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941 — 1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой.

Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества — над фашизмом.
Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!

Речь Сталина постоянно прерывалась долго не смолкавшими овациями, поэтому его короткий тост занял чуть ли не полчаса.
Наконец, Сталин не выдержал и засмеялся:
— Дайте мне сказать, другим ораторам слово после предоставим. Все выскажутся.
Новый взрыв аплодисментов и криков «Ура!». Свое выступление Сталин закончил словами:
— За здоровье русского народа!»

Почему же Сталин поднял тост именно за русский народ? Корректно ли это? Не принижает ли это вклад в победу других национальностей?

Ответ на эти вопросы прост. Русские были государствообразующим народом, ядром многонационального Советского Союза (и в силу исторических причин, и с в силу своей численности). Сталин признал этот факт, воздал должное русскому народу, и сделал это красиво. Вот и всё. Других подтекстов здесь искать не нужно.

Принижает ли сказанное вклад в победу других национальностей? Нет. Русский народ, каким бы замечательным и талантливым не был, не добился бы победы сам. Только в тесном переплетении с представителями других народов стала возможна и эта победа, и все остальные значимые достижения русских. Этот очевидный факт в советское время был ясен каждому. И потому, как мы знаем, на Сталина никто не обижался — ни Рокоссовский, ни Баграмян, ни остальные десятки миллионов советских граждан, не считавшиеся русскими по крови.

На основании этого заявления Сталина сегодня некоторые люди всерьез утверждают, что он был русским националистом. Это, конечно, не так. Товарищ Сталин был коммунистом, а коммунистическая идеология и национализм несопоставимы. Он, грузин по национальности, был в равной степени отцом для всех советских людей.

Сегодня же (впрочем, как и всегда) капиталисты активно разыгрывают национальный вопрос на постсоветском пространстве. Русским внушают — «Вы особенные, вы русские!» Украинцам — «Вы особенные, вы украинцы!» И так далее, по списку. И идут потом одурманенные братья друг на друга, готовые убивать и умирать за свою «особенность». А капиталисты в это время активно набивают свои карманы и отъедают себе очередные подбородки.

Да — русские, украинцы, белорусы, казахи, армяне, грузины, и другие советские народы (всех перечислить невозможно) — все мы особенные. Но особенные только тогда, когда мы вместе. Именно поэтому сегодня нас пытаются рассорить и стравить между собой.

Я, автор этих строк, русский, и я горжусь этим. Но мне не брат негодяй, нещадно эксплуатирующий простых людей, будь он хоть тысячу раз одной национальности со мной. Брат для меня тот, кто руководствуется по жизни совестью, а не стремлением к личной выгоде, и для кого слово справедливость значит больше, чем все остальные слова в словаре Ожегова.

Жму ваши руки, братья, где бы вы ни были. Верю, что ждать ветра истории осталось не долго.

Источник: Яковлев А. С. Цель жизни. — М.: Политиздат, 1973.

Читайте также: Константин Рокоссовский о стиле руководства Сталина
В мемуарах оживает история. Если Вам понравился этот пост, прошу поддержать лайком и подпиской на канал. Впереди много интересного!

Источники:

http://nekrasov-lit.ru/nekrasov/public/novyj-poet.htm
http://otvet.mail.ru/question/8808767
http://zen.yandex.ru/media/id/5d44334f9c944600ad15b14a/5e07a9d5028d6800b27cc41e

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector