1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Эмиль синклер демиан. Герман Гессе «Демиан

Герман Гессе «Демиан»

Демиан

Demian: Die Geschichte von Emil Sinclairs Jugend

Язык написания: немецкий

Перевод на русский: С. Апт (Демиан, Демиан. История юности Эмиля Синклера, Демиан. История юности, написанная Эмилем Синклером), 1994 — 16 изд. Н. Берновская (Демиан. История юности Эмиля Синклера), 1994 — 1 изд.

  • Жанры/поджанры: Магический реализм
  • Общие характеристики: Психологическое | Религиозное( Христианство ) | Философское
  • Место действия: Наш мир (Земля)( Европа( Западная ) )
  • Время действия: 20 век
  • Сюжетные ходы: Становление/взросление героя
  • Линейность сюжета: Линейный с экскурсами
  • Возраст читателя: Для взрослых

История взросления и возмужания Эмиля Синклера, его духовные поиски, поиски самого себя, его удачи и падения — все это стало предметом рассмотрения Г.Гессе в романе «Демиан».

Именно с этим произведением писатель вступил на дорогу всеобщего признания, и про этот роман Томас Манн написал: «Незабываемо электризующее действие, вызванное вскоре после Первой мировой войны романом “Демиан”, произведением, которое с беспощадной точностью задело нерв эпохи и вызвало благодарное восхищение целого поколения молодежи…»

Издания на иностранных языках:

Доступность в электронном виде:

Deimos_666, 4 октября 2011 г.

Читать произведения Германа Гессе очень непросто. В своем творчестве автор предлагает личное видение современной духовной культуры. Он предлагает читателю вместе с собой пройти нелегкий путь осмысления уже накопленного за тысячелетия творческого опыта и вывести в некотором смысле субъективные, но в общем-то объективные критерии его интерпретации и отношения к нему. Гессе в своих романах последовательно выстраивает систему суждений о роли человека в стихийном мире и раскрывает дуализм творческого и материального существования индивида.

Поначалу кажется, что все романы Гессе написаны по общему шаблону, в которых рассматриваются одни и те же идеи. Кажется, будто бы автор все время возвращается к одной и той же уже разрешенной проблеме отношения человека к творчеству и его самоидентификации в мире. Но это не так. Творчество Гессе диалектично; оно постоянно развивается и модифицируется. Каждый раз в уже разрешенной задаче возникают новые подводные камни, и опять, заново, необходимо переосмыслять все то, что уже обдумано, но постоянно погружаться во все новые глубины.

История Макса Демиана и Эмиля Синклера проста как библейская притча и одновременно крайне сложна в философском плане. Отношение Гессе к христианской религии и культуре весьма неоднозначно. Будучи сыном священника-миссионера, он то бездумно, на веру, принимает божественность и логичность окружающего мира, то яро-атеистически отстаивает индивидуальность в свободном проявлении воли человека. Отношение Гессе к религии невозможно понять, прочитав один или два его романа. Необходимо проследить развитие взглядов автора на протяжении всего творческого периода.

В «Демиане» последовательно анализируется библейская притча о Каине и Авеле. Ветхозаветная история, рассказанная в нескольких предложениях тысячи лет назад, кажется нам предельно простой и разрешимой, но если подвергнуть ее более глубокому анализу, то мы уже не сможем выбраться из паутины хитросплетений смыслов.

Складывается такое впечатление, что в романе Герман Гессе чуть ли не восхваляет поступок Каина и делает его героем, открывшим человеку нелегкий путь познания самого себя. Это далеко не так. Автор лишь рассматривает результат убийства Авеля Каином, да и то лишь так называемую каинову печать.

Гессе отмечает своих героев каиновой печатью, которая является символом бесконечного поиска, странствия и одиночества. Для него характерно создание образов персонажей-нонкоформистов в душе и покорных рабов случая в окружающем мире. Эмиль Синклер по природе своей одинок и может лишь удостоиться поддержки на своем нелегком пути познания себя и мира.

Небольшой по объему роман «Демиан», повествуя о поиске юного мальчика, складывает приятное ощущение невообразимой глубины непознаваемости как духовного внутреннего мира, так и материального.

duke, 22 сентября 2008 г.

Ближайшие отечественные «аналоги» (очень условно, конечно) – это «Подросток» Достоевского и «Детство Отрочество Юность» Толстого. «Демиан» имеет отношение к фантастике, с одной стороны, — несколько поверхностное, поскольку это здесь не главное и «не сюжетообразующее», а с другой – совершенно конкретное в силу недвусмысленности фантастических деталей (например, существует некая общность людей, отмеченных «каиновой печатью»).

История Гессе посвящена описанию (от первого лица) детства и юности Эмиля Синклера и охватывает период его взросления с восьми до двадцати лет. Настолько многослойное произведение, что выделить что-то одно затруднительно (и несправедливо). Но самая важная тема, конечно, это духовные поиски Синклера, которые местами довольно сильно перекликается с биографией самого Гессе (особенно если вспомнить, что имя Эмиль Синклер — первое время было его писательским псевдонимом).

Роман понравился. И даже очень. И как это часто бывает, восторженный отзыв написать гораздо труднее, чем «ругательный». Делиться своими высокопарными сентенциями не хочется, а другие в голову не приходят:)). Поэтому здесь поставлю точку, а произведению – «твердую десятку»!

arey951, 7 апреля 2019 г.

Демиан стал моим третьим произведением Гессе после Сиддхартхи и Степного волка. Уже после второго произведения я начал замечать определённую схожесть в содержании и основных посылах романов. К счастью или к сожалению, но Демиан не оказался исключением: тот же избитый мотив о становлении героя, его поисках себя, принятии всех сторон своего «я», включая сущность страсти и животных инстинктов, обязательное присутствие духовного наставника и так далее и тому подобное. Конечно, нельзя сказать, что все эти произведения копируют друг друга. Вернее будет сказать, что Гессе на протяжении многих лет пытался нарисовать некую картину, которая уже лежала в его воображении, каждый раз используя разные краски и техники, чтобы найти оптимальную. Демиан — одна из его самых ранних работ, поэтому подобная картина чувствуется в нем несколько размыто, но зато более лёгкий стиль облегчает понимание основных идей Гессе, которое (понимание) в поздних работах теряет свою ясность, заставляя читателя иногда сбиваться и додумывать что-то от себя. Но подобное сходство произведений не является минусом. Это не нищета Гессе как писателя, а лишь его желание найти оптимальную форму для своего творения. А вот плюсов тут действительно много. Ко всему вышесказанному можно добавить: изящный, полный эстетизма стиль повествования, который буквально так и просится, чтобы его разобрали на цитатки; умение ловко войти в мистику, заинтриговать читателя поисками «Святого Грааля» и породнить его с героем произведения с помощью проникновенных описаний его душевных терзаний и порывов, в ряде из которых можно и вовсе обнаружить свое с ним сходство; тщательный обход стороной бессодержательных диалогов и повествований, что негативно сказалось на объёме (Демиан совсем крошечный), но зато увеличило общую ценность художественного произведения. Также мне понравилось, что герой, с которым читатель начинает ощущать некую связь буквально с первых же страниц, в процессе постепенного развития духовного и психологического, заставляет меня чувствовать все то же самое на себе. Каждое его переосмысление бытовых норм, каждая его попытка бунта против общества казались мне частью моих собственных мыслей. Отличная книга, к которой, равно как и ко всему творчеству Гессе, стоит подходить лишь в том случае, если есть желание по новому взглянуть на себя

strannik102, 3 февраля 2019 г.

Быть самим собой в любых обстоятельствах — роскошь трудно достижимая

С одной стороны, этот роман можно с полным правом назвать богоборческим, прежде всего потому, что в нём идея христианского бога, который есть любовь, подвергается жесточайшей критике. А с другой стороны это, безусловно, богоискательская книга, потому что именно поисками бога в себе и вовне и вообще занимаются и наш главный герой, и его попутчики по книге.

Читать еще:  Леонов вор читать. Леонид Леонов «Вор

С психологической колокольни судя, эта книга рассказывает о путях и процессе взросления человека, о вызревании в молодой индивидуальности того, что является именно Личностью (непременно с прописной буквы Л). При этом совсем не факт, что Личность в рассказчике (Синклере) на момент окончания повествования уже вызрела. Да и вообще практически никогда не возможно утверждать, что процесс личностного роста закончился — по сути это нечто бесконечное.

В тесной связи с предыдущим постулатом о личностном росте Гессе поднимает тему личного Учителя, персонального Гуру, того, кто является в тот или иной период развития человека (чаще всего молодого человека) его Наставником и Водителем, его Ведущим и Проводником. Причём в романе это вовсе не всегда Демиан, потому что какое-то время эту роль играет тот самый музыкант, имя которого я уже забыл, но роль которого отпечаталась в моей памяти совершенно отчётливо (лезу в сеть и напоминаю сам себе — его звали Писториус).

Безусловно все вышеописанные проблематики обусловлены ещё и зарождающейся и развивающейся сексуальностью Эмиля Синклера — созревающее мужское тело конечно же вносит свои яркие и волнующие темы в его психически-психологическую жизнь.

По энергетике книга буквально пронизана ощущением кризиса Европы, краха европейской культуры в том её виде, в каком она существовала в первом десятилетии XX века. Вот уж действительно закат Европы.

Как по мне, так эта книга сильно привязана к своему времени. Она буквально родом из первых десятилетий века XX и несёт на себе энергетику именно этого периода. Однако актуальна ли она сейчас, спустя столетие? Уверен, что актуальна, залогом тому служит тот факт, что для чтения клубу «КЛюЧ» её порекомендовала ученица 10 класса обычной средней школы. Но это же обстоятельство как нельзя лучше демонстрирует нам, что книга в наибольшей степени будет актуальна и полезна для человека молодого, находящегося как раз на стадии возникновения и созревания той самой Личности, о которой мы уже говорили выше.

При желании можно найти и другие тематически и смысловые пласты этого романа и продолжить о них разговор. Но думаю (надеюсь) что именно этим (поиском и обсуждением) мы и займёмся на встрече членов клуба любителей чтения «КЛюЧ» г. Валдай.

Герман Гессе — Демиан

Герман Гессе — Демиан краткое содержание

Демиан читать онлайн бесплатно

История юности, написанная Эмилем Синклером

Я ведь всего только и хотел попытаться жить тем, что само рвалось из меня наружу.

Почему же это было так трудно?

Чтобы рассказать мою историю, мне надо начать издалека. Мне следовало бы, будь это возможно, вернуться гораздо дальше назад, в самые первые годы моего детства, и еще дальше, в даль моего происхождения.

Писатели, когда они пишут романы, делают вид, будто они Господь Бог и могут целиком охватить и понять какую-то человеческую историю, могут изобразить ее так, как если бы ее рассказывал себе сам Господь Бог, без всякого тумана, только существенное. Я так не могу, да и писатели тоже не могут. Но мне моя история важнее, чем какому-нибудь писателю его история; ибо это моя собственная история, а значит, история человека не выдуманного, возможного, идеального или еще как-либо не существующего, а настоящего, единственного в своем роде, живого человека. Что это такое, настоящий живой человек, о том, правда, сегодня знают меньше, чем когда-либо, и людей, каждый из которых есть драгоценная, единственная в своем роде попытка природы, убивают сегодня скопом. Если бы мы не были еще чем-то большим, чем единственными в своем роде людьми, если бы нас действительно можно было полностью уничтожить пулей, то рассказывать истории не было бы уже смысла. Но каждый человек – это не только он сам, это еще и та единственная в своем роде, совершенно особенная, в каждом случае важная и замечательная точка, где скрещиваются явления мира так – только однажды и никогда больше. Поэтому история каждого человека важна, вечна, божественна, поэтому каждый человек, пока он жив и исполняет волю природы, чудесен и достоин всяческого внимания. В каждом приобрел образ дух, в каждом страдает живая тварь, в каждом распинают Спасителя.

Мало кто знает сегодня, что такое человек. Многие чувствуют это, и потому им легче умирать, как и мне будет легче умереть, когда допишу эту историю.

Знающим я назвать себя не смею. Я был ищущим и все еще остаюсь им, но ищу я уже не на звездах и не в книгах, я начинаю слышать то, чему учит меня шумящая во мне кровь. Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться.

Жизнь каждого человека есть путь к самому себе, попытка пути, намек на тропу. Ни один человек никогда не был самим собой целиком и полностью; каждый, тем не менее, стремится к этому, один глухо, другой отчетливей, каждый как может. Каждый несет с собой до конца оставшееся от его рождения, слизь и яичную скорлупу некоей первобытности. Иной так и не становится человеком, остается лягушкой, остается ящерицей, остается муравьем. Иной вверху человек, а внизу рыба. Но каждый – это бросок природы в сторону человека. И происхождение у всех одно – матери, мы все из одного и того же жерла; но каждый, будучи попыткой, будучи броском из бездны, устремляется к своей собственной цели. Мы можем понять друг друга; но объяснить может каждый только себя.

Я начну свою историю с одного происшествия той поры, когда мне было десять лет и я ходил в гимназию нашего города.

Многое наплывает на меня оттуда, пробирая меня болью и приводя в сладостный трепет, темные улицы, светлые дома, и башни, и бой часов, и человеческие лица, и комнаты, полные уюта и милой теплоты, полные тайны и глубокого страха перед призраками. Пахнет теплой теснотой, кроликами и служанками, домашними снадобьями и сушеными фруктами. Два мира смешивались там друг с другом, от двух полюсов приходили каждый день и каждая ночь.

Одним миром был отцовский дом, но мир этот был даже еще уже, охватывал, собственно, только моих родителей. Этот мир был мне большей частью хорошо знаком, он означал мать и отца, он означал любовь и строгость, образцовое поведение и школу. Этому миру были присущи легкий блеск, ясность и опрятность. Здесь были вымытые руки, мягкая приветливая речь, чистое платье, хорошие манеры. Здесь пели утренний хорал, здесь праздновали Рождество. В этом мире существовали прямые линии и пути, которые вели в будущее, существовали долг и вина, нечистая совесть и исповедь, прощение и добрые намерения, любовь и почтение, библейское слово и мудрость. Этого мира следовало держаться, чтобы жизнь была ясной и чистой, прекрасной и упорядоченной.

Между тем другой мир начинался уже в самом нашем доме и был совсем иным, иначе пахнул, иначе говорил, другое обещал, другого требовал. В этом втором мире существовали служанки и подмастерья, истории с участием нечистой силы и скандальные слухи, существовало пестрое множество чудовищных, манящих, ужасных, загадочных вещей, таких, как бойня и тюрьма, пьяные и сквернословящие женщины, телящиеся коровы, павшие лошади, рассказы о грабежах, убийствах и самоубийствах. Все эти прекрасные и ужасные, дикие и жестокие вещи существовали вокруг, на ближайшей улице, в ближайшем доме, полицейские и бродяги расхаживали повсюду. Пьяные били своих жен, толпы девушек текли по вечерам из фабрик, старухи могли напустить на тебя порчу, в лесу жили разбойники, сыщики ловили поджигателей – везде бил ключом и благоухал этот второй, ожесточенный мир, везде, только не в наших комнатах, где были мать и отец. И это было очень хорошо. Это было чудесно, что существовало и все то другое, все то громкое и яркое, мрачное и жестокое, от чего можно было, однако, в один день укрыться у матери.

Читать еще:  Что относится к малому фольклору. Примеры фольклора

И самое странное – как оба эти мира друг с другом соприкасались, как близки они были друг к другу! Например, наша служанка Лина, когда она вечером, за молитвой, сидела в гостиной у двери и своим звонким голосом пела вместе с другими, положив вымытые руки на выглаженный передник, тогда она была целиком с отцом и матерью, с нами, со светлым и правильным. А сразу после этого, в кухне или в дровянике, когда она рассказывала мне сказку о человечке без головы или когда она спорила с соседками в маленькой мясной лавке, она была совсем другая, принадлежала к другому миру, окружалась тайной. И так бывало со всем на свете, чаще всего со мной самим. Конечно, я принадлежал к светлому и правильному миру, я был сыном своих родителей, но куда ни направлял я свой взгляд и слух, везде присутствовало это другое, и я жил также и в нем, хотя оно часто бывало мне чуждо и жутко, хотя там обыкновенно появлялись нечистая совесть и страх. Порой мне даже милее всего было жить в этом запретном мире, и возвращение домой, к светлому – при всей своей необходимости и благотворности – часто ощущалось почти как возврат к чему-то менее прекрасному, более скучному и унылому. Иногда я знал: моя цель жизни – стать таким, как мой отец и моя мать, таким же светлым и чистым, таким же уверенным и порядочным; но до этого еще долгий путь, до этого надо отсиживать уроки в школе, быть студентом, сдавать всякие экзамены, и путь этот идет все время мимо другого, темного мира, а то и через него, и вполне возможно, что в нем-то как раз и останешься и утонешь. Сколько угодно было историй о блудных сыновьях, с которыми именно так и случилось, я читал их со страстью. Возвращение в отчий дом и на путь добра всегда бывало там замечательным избавлением, я вполне понимал, что только это правильно, хорошо и достойно желания, и все же та часть истории, что протекала среди злых и заблудших, привлекала меня гораздо больше, и если бы можно было это сказать и в этом признаться, то иногда мне бывало, в сущности, даже жаль, что блудный сын раскаялся и нашелся. Но этого ни говорить, ни думать не полагалось. Это ощущалось только подспудно, как некое предчувствие, некая возможность. Когда я представлял себе черта, я легко мог вообразить его идущим по улице, открыто или переодетым, или где-нибудь на ярмарке или в трактире, но никак не у нас дома.

Мои сестры принадлежали тоже к светлому миру. Они, как мне часто казалось, были по сути ближе к отцу и матери, они были лучше, нравственнее, непогрешимее, чем я. У них были недостатки, были дурные привычки, но мне казалось, что это заходит не очень глубоко, не так, как у меня, где соприкосновение со злом часто оказывалось мучительно-тяжким, где темный мир находился гораздо ближе. Сестер, как и родителей, надо было щадить и уважать, и если случалось поссориться с ними, ты всегда оказывался плохим перед собственной совестью, зачинщиком, который должен просить прощения. Ибо в сестрах ты обижал родителей, добро и непреложность. Были тайны, поделиться которыми с самыми скверными уличными мальчишками мне было куда легче, чем с сестрами. В хорошие дни, когда все светло и совесть в порядке, бывало просто восхитительно играть с сестрами, держаться с ними приятно и мило и видеть самого себя в славном, благоприятном свете. Так, наверно, было бы, если бы сделаться ангелом! Ничего более высокого мы не знали, и нам казалось дивным блаженством быть ангелами, окруженными сладкозвучием и благоуханием, как сочельник и счастье. О, как редко выдавались такие часы и дни! За игрой, за хорошими, невинными, разрешенными играми мною часто овладевала горячность, которая претила сестрам, вела к ссорам и бедам, и если на меня тогда находила злость, я становился ужасен, я делал и говорил вещи, делая и говоря которые, в глубине души уже обжигался их мерзостью. Затем наступали скверные, мрачные часы раскаяния и самоуничижения, а затем горькая минута, когда я просил прощения, а потом снова, на какие-то часы или мгновения – луч света, тихое, благодарное счастье без разлада.

Эмиль синклер демиан. Герман Гессе «Демиан

История юности, написанная Эмилем Синклером

Я ведь всего только и хотел попытаться жить тем, что само рвалось из меня наружу.

Почему же это было так трудно?

Чтобы рассказать мою историю, мне надо начать издалека. Мне следовало бы, будь это возможно, вернуться гораздо дальше назад, в самые первые годы моего детства, и еще дальше, в даль моего происхождения.

Писатели, когда они пишут романы, делают вид, будто они Господь Бог и могут целиком охватить и понять какую-то человеческую историю, могут изобразить ее так, как если бы ее рассказывал себе сам Господь Бог, без всякого тумана, только существенное. Я так не могу, да и писатели тоже не могут. Но мне моя история важнее, чем какому-нибудь писателю его история; ибо это моя собственная история, а значит, история человека не выдуманного, возможного, идеального или еще как-либо не существующего, а настоящего, единственного в своем роде, живого человека. Что это такое, настоящий живой человек, о том, правда, сегодня знают меньше, чем когда-либо, и людей, каждый из которых есть драгоценная, единственная в своем роде попытка природы, убивают сегодня скопом. Если бы мы не были еще чем-то большим, чем единственными в своем роде людьми, если бы нас действительно можно было полностью уничтожить пулей, то рассказывать истории не было бы уже смысла. Но каждый человек – это не только он сам, это еще и та единственная в своем роде, совершенно особенная, в каждом случае важная и замечательная точка, где скрещиваются явления мира так – только однажды и никогда больше. Поэтому история каждого человека важна, вечна, божественна, поэтому каждый человек, пока он жив и исполняет волю природы, чудесен и достоин всяческого внимания. В каждом приобрел образ дух, в каждом страдает живая тварь, в каждом распинают Спасителя.

Мало кто знает сегодня, что такое человек. Многие чувствуют это, и потому им легче умирать, как и мне будет легче умереть, когда допишу эту историю.

Знающим я назвать себя не смею. Я был ищущим и все еще остаюсь им, но ищу я уже не на звездах и не в книгах, я начинаю слышать то, чему учит меня шумящая во мне кровь. Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться.

Жизнь каждого человека есть путь к самому себе, попытка пути, намек на тропу. Ни один человек никогда не был самим собой целиком и полностью; каждый, тем не менее, стремится к этому, один глухо, другой отчетливей, каждый как может. Каждый несет с собой до конца оставшееся от его рождения, слизь и яичную скорлупу некоей первобытности. Иной так и не становится человеком, остается лягушкой, остается ящерицей, остается муравьем. Иной вверху человек, а внизу рыба. Но каждый – это бросок природы в сторону человека. И происхождение у всех одно – матери, мы все из одного и того же жерла; но каждый, будучи попыткой, будучи броском из бездны, устремляется к своей собственной цели. Мы можем понять друг друга; но объяснить может каждый только себя.

Читать еще:  Культура поведения. Правила культуры поведения

Я начну свою историю с одного происшествия той поры, когда мне было десять лет и я ходил в гимназию нашего города.

Многое наплывает на меня оттуда, пробирая меня болью и приводя в сладостный трепет, темные улицы, светлые дома, и башни, и бой часов, и человеческие лица, и комнаты, полные уюта и милой теплоты, полные тайны и глубокого страха перед призраками. Пахнет теплой теснотой, кроликами и служанками, домашними снадобьями и сушеными фруктами. Два мира смешивались там друг с другом, от двух полюсов приходили каждый день и каждая ночь.

Одним миром был отцовский дом, но мир этот был даже еще уже, охватывал, собственно, только моих родителей. Этот мир был мне большей частью хорошо знаком, он означал мать и отца, он означал любовь и строгость, образцовое поведение и школу. Этому миру были присущи легкий блеск, ясность и опрятность. Здесь были вымытые руки, мягкая приветливая речь, чистое платье, хорошие манеры. Здесь пели утренний хорал, здесь праздновали Рождество. В этом мире существовали прямые линии и пути, которые вели в будущее, существовали долг и вина, нечистая совесть и исповедь, прощение и добрые намерения, любовь и почтение, библейское слово и мудрость. Этого мира следовало держаться, чтобы жизнь была ясной и чистой, прекрасной и упорядоченной.

Между тем другой мир начинался уже в самом нашем доме и был совсем иным, иначе пахнул, иначе говорил, другое обещал, другого требовал. В этом втором мире существовали служанки и подмастерья, истории с участием нечистой силы и скандальные слухи, существовало пестрое множество чудовищных, манящих, ужасных, загадочных вещей, таких, как бойня и тюрьма, пьяные и сквернословящие женщины, телящиеся коровы, павшие лошади, рассказы о грабежах, убийствах и самоубийствах. Все эти прекрасные и ужасные, дикие и жестокие вещи существовали вокруг, на ближайшей улице, в ближайшем доме, полицейские и бродяги расхаживали повсюду. Пьяные били своих жен, толпы девушек текли по вечерам из фабрик, старухи могли напустить на тебя порчу, в лесу жили разбойники, сыщики ловили поджигателей – везде бил ключом и благоухал этот второй, ожесточенный мир, везде, только не в наших комнатах, где были мать и отец. И это было очень хорошо. Это было чудесно, что существовало и все то другое, все то громкое и яркое, мрачное и жестокое, от чего можно было, однако, в один день укрыться у матери.

И самое странное – как оба эти мира друг с другом соприкасались, как близки они были друг к другу! Например, наша служанка Лина, когда она вечером, за молитвой, сидела в гостиной у двери и своим звонким голосом пела вместе с другими, положив вымытые руки на выглаженный передник, тогда она была целиком с отцом и матерью, с нами, со светлым и правильным. А сразу после этого, в кухне или в дровянике, когда она рассказывала мне сказку о человечке без головы или когда она спорила с соседками в маленькой мясной лавке, она была совсем другая, принадлежала к другому миру, окружалась тайной. И так бывало со всем на свете, чаще всего со мной самим. Конечно, я принадлежал к светлому и правильному миру, я был сыном своих родителей, но куда ни направлял я свой взгляд и слух, везде присутствовало это другое, и я жил также и в нем, хотя оно часто бывало мне чуждо и жутко, хотя там обыкновенно появлялись нечистая совесть и страх. Порой мне даже милее всего было жить в этом запретном мире, и возвращение домой, к светлому – при всей своей необходимости и благотворности – часто ощущалось почти как возврат к чему-то менее прекрасному, более скучному и унылому. Иногда я знал: моя цель жизни – стать таким, как мой отец и моя мать, таким же светлым и чистым, таким же уверенным и порядочным; но до этого еще долгий путь, до этого надо отсиживать уроки в школе, быть студентом, сдавать всякие экзамены, и путь этот идет все время мимо другого, темного мира, а то и через него, и вполне возможно, что в нем-то как раз и останешься и утонешь. Сколько угодно было историй о блудных сыновьях, с которыми именно так и случилось, я читал их со страстью. Возвращение в отчий дом и на путь добра всегда бывало там замечательным избавлением, я вполне понимал, что только это правильно, хорошо и достойно желания, и все же та часть истории, что протекала среди злых и заблудших, привлекала меня гораздо больше, и если бы можно было это сказать и в этом признаться, то иногда мне бывало, в сущности, даже жаль, что блудный сын раскаялся и нашелся. Но этого ни говорить, ни думать не полагалось. Это ощущалось только подспудно, как некое предчувствие, некая возможность. Когда я представлял себе черта, я легко мог вообразить его идущим по улице, открыто или переодетым, или где-нибудь на ярмарке или в трактире, но никак не у нас дома.

Мои сестры принадлежали тоже к светлому миру. Они, как мне часто казалось, были по сути ближе к отцу и матери, они были лучше, нравственнее, непогрешимее, чем я. У них были недостатки, были дурные привычки, но мне казалось, что это заходит не очень глубоко, не так, как у меня, где соприкосновение со злом часто оказывалось мучительно-тяжким, где темный мир находился гораздо ближе. Сестер, как и родителей, надо было щадить и уважать, и если случалось поссориться с ними, ты всегда оказывался плохим перед собственной совестью, зачинщиком, который должен просить прощения. Ибо в сестрах ты обижал родителей, добро и непреложность. Были тайны, поделиться которыми с самыми скверными уличными мальчишками мне было куда легче, чем с сестрами. В хорошие дни, когда все светло и совесть в порядке, бывало просто восхитительно играть с сестрами, держаться с ними приятно и мило и видеть самого себя в славном, благоприятном свете. Так, наверно, было бы, если бы сделаться ангелом! Ничего более высокого мы не знали, и нам казалось дивным блаженством быть ангелами, окруженными сладкозвучием и благоуханием, как сочельник и счастье. О, как редко выдавались такие часы и дни! За игрой, за хорошими, невинными, разрешенными играми мною часто овладевала горячность, которая претила сестрам, вела к ссорам и бедам, и если на меня тогда находила злость, я становился ужасен, я делал и говорил вещи, делая и говоря которые, в глубине души уже обжигался их мерзостью. Затем наступали скверные, мрачные часы раскаяния и самоуничижения, а затем горькая минута, когда я просил прощения, а потом снова, на какие-то часы или мгновения – луч света, тихое, благодарное счастье без разлада.

Источники:

http://fantlab.ru/work60996
http://nice-books.ru/books/proza/klassicheskaja-proza/136060-german-gesse-demian.html
http://www.litmir.me/br/?b=10132&p=1

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector
×
×