0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Дирижер курентзис. Теодор курентзис

Содержание

Эффект кукушонка: Теодор Курентзис как мнимая и реальная угроза петербургскому культурному болоту

Гламурный дирижер еще не переехал на берега Невы, но все уже в панике

В северной столице в ближайшие дни пропишется мировая музыкальная знаменитость. Предстоящий переезд из Перми на берега Невы греко-российского дирижера Теодора Курентзиса — главная тема обсуждения среди местных деятелей культуры. Чувства, которое они испытывают, понятны и обыденны для петербургского культурного болота, — это ревность и зависть. Противодействовать Курентзису начали заранее: в СМИ развернулась кампания в защиту петербургского Дома радио, который будет отдан Курентзису и его оркестру MusicAeterna под репетиционную базу. Звучат призывы сохранить «знаковое место ленинградской истории» и не выгонять оттуда организации, которые сидят там с незапамятных советских времен. В вихре дебатов, посвященных новому применению старых стен дома на Итальянской, потерялось главное: как появление Курентзиса и его коллектива скажется на музыкальном Петербурге в целом? А ведь это — самое важное.

Жесткий факт: Теодор Курентзис — необычайно раскрученный персонаж. Его манеру работы многие специалисты считают «криминальной», рассчитанной на внешний эффект (дирижер организует ночные концерты, выходит на сцену в джинсах, носит туфли с красными шнурками, а в ухе у него — серьга), который должен потрясти неискушенную, но много и хорошо думающую о себе публику. Тем не менее количество искренних поклонников таланта маэстро тоже огромно.

Как и полагается, окончательную точку в дебатах ставит касса. Выступления MusicAeterna востребованы и в России, и — что важнее для имиджа — на зарубежных площадках, сборы бьют рекорды, билеты берутся с боем.

Безусловно, Курентзис — один из самых ярких дирижеров современности, какой спор? Причем, как настоящий талант, он талантлив во всем. И в исполнительском мастерстве, и в администрировании, управлении и организации функционирования собственного коллектива.

Правда, есть нюанс: после себя он оставляет выжженное поле. За примерами далеко ходить не придется.

Курентзис родил MusicAeterna в 2004 году во время своей работы в Новосибирском театре оперы и балета и на его базе. В 2011 году дирижер неожиданно для многих покидает Новосибирск и вместе со значительной частью музыкантов, вкусивших славы в качестве участников MusicAeterna, переезжает в Пермь, где становится художественным руководителем местного оперного театра. Перспективы большие — возможность и дальше продвигать свой собственный оркестр, вбирая в него таланты из очередного театра, плюс перспектива появления у Пермской оперы новой сцены, что, без сомнения, позволило бы увеличить размах крыльев курентзисского гения.

Примечательная деталь: Курентзис, поставивший своим уходом директора Новосибирского театра Бориса Мездрича перед фактом творческого и кадрового голода (ведь оттуда вслед за дирижером ушли лучшие музыканты), не снискал на свою голову проклятий части авторитетных — если не сказать, авторитарных — театральных критиков. Пару лет спустя Мездрич допустил идеологический и нравственный просчет, выпустив на сцену богохульную постановку «Тангейзера», за что был одернут, отставлен и по сию пору влачит серое существование без долженствующего его профессиональным навыкам поста. А одиозный Владимир Кехман, по решению властей сменивший Мездрича на посту директора, был заклеймен самыми позорными печатями и объявлен нерукопожатным в благородном собрании либеральных особ, облаченных в белые пальто.

Про худрука Михайловского и Новосибирского театров речь зашла не случайно. Кехман и Курентзис — два лица не только новосибирских, но и пермских, и, без сомнения, грядущих петербургских событий. Планы возведения новой сцены Пермской оперы, на которую возлагал большие надежды Курентзис, переносились по срокам, и в довершение ко всему вновь возникла персона Владимира Кехмана — якобы аффилированная с ним компания должна была вести работы. Сам Владимир Абрамович сразу же категорически опроверг свое предполагаемое участие в пермском строительстве, утверждая, что его только попросили «как эксперта приехать и помочь провести презентацию проекта театра». Но скандал уже было не остановить: Курентзису показалось, что Кехман хочет забрать себе вслед за Новосибирском еще и Пермь, и он объявил, что покидает театр — опять же вместе со своим коллективом.

Кехман сорвался и в интервью «МК» назвал Курентзиса Иудой, который «морально и материально ограбил» и Новосибирский, и Пермский театр. «Для меня он никто. Миф», — добавил Владимир Абрамович. А кроме того раскрыл секрет востребованности Курентзиса на музыкальных фестивалях. «За его приглашения на крупные фестивали платят спонсоры — Сбербанк, ВТБ и, я слышал, Михельсон», — сообщил Кехман. И посетовал, что «мы, русская публика, очень доверчивы».

Добавим от себя: по сведениям «Интересанта», главным покровителем и спонсором Курентзиса является олигарх, имеющий непосредственное отношение к политическим событиям, происходящим сейчас в Петербурге. Именно поэтому гламурный дирижер и переезжает в наш город, именно поэтому ему с барского плеча и отдают Дом радио.

Сегодня, 20 августа, Курентзис отработал в Перми последний день. Театр, оказавшейся в итоге у разбитого корыта, уже ищет скрипачей, альтистов, флейтистов, гобоистов, кларнетистов, фаготистов, тромбонистов, арфисток, а также артистов хора. Это — отличная иллюстрация к высказыванию самого Курентзиса в его прощальном письме к труппе театра: «Когда я впервые приехал в Пермь, думал, что останется, когда я должен буду уехать. Я хотел создать что-то не для себя, а для людей, которые живут в этом городе».

В общем, итог путешествий Теодора Курентзиса по стране стал для приютивших его театров разрушительным. Но, казалось бы, зачем беспокоиться Петербургу — ведь мы, к счастью, не какая-нибудь музыкальная периферия — при всем уважении к остальным городам России.

Увы, этот посыл полностью неверен. Хороших коллективов в северной столице — раз, два — и обчелся. Ведь, повторимся, главное в искусстве в наше время — деньги. Есть имя, есть пиар — будут выступления в солидных местах, будет выручка, будут хорошие зарплаты. Именно поэтому музыканты предпочитают каторжный график в «выездных» коллективах безмятежному, но экономически неэффективному времяпрепровождению в оркестрах, чьи названия встречаются в основном на афишах городских мероприятий и в отчетах местного Комитета по культуре о проделанной работе.

На этом фоне даже незыблемые доселе столпы могут поколебаться от пришествия Курентзиса. Санкт-Петербург, конечно, кузница музыкальных кадров — Курентзис и сам закончил нашу Консерваторию — но проблему нехватки настоящих профессионалов это вовсе не отменяет.

Читать еще:  Война бесконечности, рецензия на комикс.

Взять хоть тот же Михайловский театр. В ведомстве Владимира Кехмана плодотворно работает балетная труппа — но так будет продолжаться ровно до той поры, пока спектакли не станут разваливаться без присмотра покинувшего театр балетмейстера Михаила Мессерера. Оперная труппа Михайловского всегда отличалась ограниченным функционалом: на премьеры приглашались пришлые звезды и заезжие режиссеры, ровного самостоятельного продукта за кехмановские годы здесь произвести так и не смогли. А вот оркестр в Михайловском театре хорош. Но и здесь нет ничего вечного. Дирижер Михаил Татарников, с чьим именем связано резкое улучшение класса оркестра, давно стал самостоятельной величиной европейского масштаба. А вот пост музыкального руководителя Михайловского театра, напротив, покинул.

Что впереди? Владимир Кехман в открытую заявляет, что Курентзис будет забирать лучших музыкантов, покупая их. Учитывая, что оркестр Михайловского театра регулярно записывался в Доме радио, где обоснуется Курентзис, дорожка для музыкантов туда и впрямь протоптана. Получается даже смешно: один злой гений гоняется за другим и за громким щелканьем клювов трудно рассмотреть, что же на самом деле происходит в общем культурном гнезде.

А в нем обитает еще и Валерий Гергиев, который в новой ситуации однозначно расстанется с титулом первого парня на деревне. По харизме Теодор Курентзис нисколько не уступает худруку Мариинки, а по мировому признанию, если и отстает, то совсем чуть-чуть. И вовсе не факт, что некоторые не самые плохие музыканты из оркестра Мариинского театра не предпочтут в итоге MusicAeterna. Но может, именно такую задачу и ставит главный покровитель Курентзиса, о котором мы упоминали?

Как бы там ни было, даже видимая безмятежность уже поколеблена: запланированное на 21 октября выступление Курентзиса и его коллектива на сцене Концертного зала Мариинского театра, которое должно было стать первым после переезда MusicAeterna на берега Невы, исчезло из афиши. Зато появилось выступление 1 сентября в Капелле. Стоимость билетов — от 9 до 14 тысяч рублей! Гергиеву и Кехману, как говорится, и не снилось.

Нам, обычным зрителям — тем, кто билеты по такой цене всё равно покупать не станет, — конечно, не должно быть дела до всей этой музыкальной бухгалтерии. В конце концов, высококлассные талантливые музыканты должны хорошо зарабатывать. Но не случится ли так, что спустя сезон-другой MusicAeterna и его руководитель покинут Петербург, увезя с собой лучших из лучших? А публика будет гадать, как называлась эта гастроль — «Мы к вам приехали на час», «Мы к вам приехали на чес» или еще как-нибудь?

Опасения обоснованны. На сайте MusicAeterna первым делом натыкаешься на объявление о конкурсе в оркестр. Гламурный дирижер в туфлях с красными шнурками ищет самых разных музыкантов и артистов хора. На конец августа в Петербурге запланированы индивидуальные прослушивания с участием Курентзиса. Видимо, оркестрантов пермского призыва всё же не хватило.

И самое печальное: всё происходящее еще раз показывает всю эфемерность, казалось бы, устойчивого культурного статуса Петербурга и его глубокую провинциальность. Так не должно быть, чтобы весь музыкальный Петербург готов был разлететься на куски от одного чиха заезжего гостя. Как в Перми или Новосибирске. Так что презрительное определение «большая деревня» — это нынче точно не про Москву.

Константин КАЮКОВ,

интернет-журнал «Интересант»

Дирижер Теодор Курентзис: Не рекламируйте дьявола

Вечная музыка, то есть камерный оркестр Musica Aeterna, созданный дирижером Теодором Курентзисом на базе Новосибирского оперного театра, не помещается в небольшом холле Первого московского хосписа. Пришлось сократить число музыкантов. Оркестр, играющий на аутентичных инструментах, на жильных струнах и старинными смычками. Pianissimo трепещут, как кровь в артериях, если вы когда-нибудь прикасались пальцами к артерии. Fortissimo отчетливы, как скальпельный разрез. Дирижирующий Курентзис похож на учителя начальных классов, который не просто рассказывает ученикам урок, а заглядывает каждому в тетрадку, следит, чтобы дети правильно выводили крючочки по прописям, помогает, если надо, грозит, если надо, пальцем и гладит, если надо, по голове. Пульт пустует. Курентзис ходит по оркестру.

Перед оркестром в небольшом холле расставлены стулья. В первых рядах сидят работающие в xосписе врачи и так называемые друзья xосписа: актрисы Татьяна Друбич и Чулпан Хаматова, танцовщик Андрис Лиепа. Музыканты (в основном молодые женщины с перепуганными глазами) попросили гостей и врачей сесть в первых рядах. Они, оркестранты, по словам Теодора Курентзиса, сами придумали играть в xосписе. Но когда пришли и увидели пациентов, то от волнения у них стали дрожать руки, и они боялись врать ноты, если пациенты будут сидеть глаза в глаза.

Курентзис скажет потом:

— Музыка — это миссия. Дать свет и любовь людям. Не только тем, кому это доступно, а всем. Мы делаем музыку не затем, чтобы заработать на хлеб. Совершить просто биологический круг — это неинтересно. Интересно становится, когда живешь духовной жизнью. К сожалению, не всем это доступно. Не все могут прийти в консерваторию. Это инициатива оркестра: сделать концерты для тех, кто не может пойти в консерваторию. Для больных, для заключенных.

Они хотели играть в хосписе. Но когда пришли и увидели пациентов, у них стали дрожать руки. Хоспис, кто не знает, это лечебное учреждение, где помогают смертельно больным людям — не вылечиться, а достойно умереть без особых страданий. Впрочем, многолетняя история Первого московского хосписа знает по крайней мере один случай, когда обреченный на смерть больной выздоровел.

Двенадцать пациентов хосписа вывезли в холл на кроватях и в инвалидных креслах. Остальные слушают музыку из своих палат. Время от времени звучанию музыки мешает тревожный писк на сестринском посту. Кто-то из пациентов зовет на помощь.

После концерта главный врач Первого московского хосписа Вера Миллионщикова скажет Курентзису, что по ее (экспертному) мнению, каждому из двенадцати слушателей он и его оркестр подарили по два дня жизни. Что на Земле полно народу, способного отнять жизнь, но подарить двадцать четыре дня жизни людям…

— Вот что вы сделали, Теодор, — будет утверждать Вера Миллионщикова, пожимая Курентзису руки.

Мы спрячемся после концерта в кабинете Миллионщиковой, и дирижер скажет мне:

— Мы приехали в Москву на «Золотую маску». А заодно… я дружу с Чулпан Хаматовой. Я позвонил ей. Я жил здесь, на Спортивной, и вот я по­звонил Чулпан и говорю: «Здесь есть такой хоспис, ты знаешь там кого-нибудь, чтобы мы пошли поиграть?» И все. Мы договорились и пришли.

Он родился в Афинах. Он говорит по-русски с заметным акцентом. Может быть, поэтому в его устах возвышенные слова типа «духовная жизнь» «музыка — это миссия» звучат нормально. Не думаешь, что он сумасшедший. Просто думаешь — иностранец.

— Есть много людей в России, которые занимаются благотворительностью всерьез. Я и мои оркестранты, мы не можем быть причислены к этим людям. Мы просто играем музыку. И мы получаем от этого не меньше, чем отдаем. Это у нас лаборатория такая в Новосибирском оперном театре, оркестр Musica Aeterna. Мы концентрируемся на ультрасовременной и барочной музыке. Это музыкальный монастырь у нас.

— А вы настоятель?

— Я рядовой грешник. Есть некоторые утопии, которые не к месту в Москве. Здесь все упирается в деньги, особенно такие вещи, как музыка или любовь. Музыка здесь слишком коммерциализирована. Эксперимент вроде нашего, может быть, и возможно осуществить в Москве, но очень сложно. В Москве все вокруг заставляет музыканта думать о том, сколько он получает в месяц и на какой машине ездит. А у нас машины нет, квартиры нет, и поэтому мы счастливы. Мы проводим двадцать четыре часа вместе. Читаем книги, учим языки.

Читать еще:  Эми ли эванесенс. Эми Ли (Эми Линн Харцлер)

Он собрал оркестрантов со всей страны. Ходят слухи, будто его лютнист, например, подрабатывает мытьем окон в высотных зданиях. Я спрошу:

— Откуда все эти люди? Где вы их берете?

— Это чудо. Вы знаете, музыканты, как правило, сидят на репетициях, поглядывая на часы, и стараются репетировать как можно меньше. А мои музыканты могут месяц сидеть над одним тактом. Потому что считают, что музыка того стоит. Причем за крохотную зарплату. Музыканты, которые могли бы работать в любом московском оркестре. Мы радуемся тому, что у нас есть, и перестаем печалиться о том, чего у нас нет.

— Но почему Новосибирск? — спрошу я.

— Москва, Петербург, Новосибирск или Вышний Волочек — не имеет значения. Не важно, где вы, важно с кем вы. Если вы думаете, что были бы счастливы в Париже, вы ошибаетесь. Вы скорее будете счастливы в Норильске, если, например, у вас есть там любимый человек. Новосибирск для меня просто место работы. Я согласился поехать туда при условии, что можно будет провести этот эксперимент: собрать музыкантов, которых интересует музыка.

— Публика в Новосибирске и в Москве отличается немного.

— Разве в Москве залы не наполняются людьми, которые, купив билет за полтысячи долларов, хлопают между частями?

— На все концерты приходят люди, которые хлопают между частями. Это неприятно, конечно, что люди хлопают между частями, но ничего страшного. Во времена Бетховена тоже, наверное, полно было людей, которые не знали, что между частями хлопать не надо. Это ничего не значит. Главное, что они слушают музыку, а не смотрят телевизор.

— Чем, — спрошу, — провинился телевизор?

— Телевизор основан на порнокультуре. По телевизору показывают либо черную магию, либо порно. Люди в телевизоре говорят на таком жаргоне, что, если бы Лермонтов слышал, он порезал бы себе вены.

— Но нельзя ведь отгородиться от этого. Не телевизор, так реклама на улицах. Даже Тверская похожа на Бомбей. Будучи европейцем…

— Европа, — перебьет Курентзис, — это такой мираж. Когда я прихожу в ресторан, я не чувствую себя европейцем, потому что тогда пришлось бы мелочно торговаться и попадаться на уловки моды и маркетинга. Я чувст­вую себя азиатом. Европейцем я себя чувствую в том смысле, что европейцами были Вольфганг Амадей Моцарт и Иоганн Себастьян Бах. Но в сегодняшней Европе принято извращать по-лютерански и до неузнаваемости мысли Баха, Моцарта и вообще всякого достойного человека, жившего на европейской территории. Они превратили Европу в супермаркет.

— При чем здесь лютеране?

— Я имею в виду, что люди, вместо того чтобы служить мессы, устраивают клубы. Единственная страна, которая сопротивляется, это Россия. Это страна, которая, не зная об этом, сохраняет великую культуру. Не Европа. В Европе не обсуждают мировые проблемы на кухнях. Они говорят: «Дарлинг, нам завтра на работу, ляжем спать в одиннадцать, займемся любовью в пятницу». Русская душа — это не сказка. Это удивительная наивность, которая способна поменять мир к лучшему. Искренность, любовь — пройденный этап для Европы. Немка, в отличие от русской девушки, никогда не скажет, что влюблена в тебя. Они всерьез думают, будто любовь — это когда какой-то там гормон движется по какой-то там вене и возбуждает какие-то там рецепторы головного мозга. Бах, Моцарт и Рильке не оставили «потомков». Есть, конечно, сообщества думающих и чувствующих людей, но, как правило, организм Единой Европы — это фарш. Это глобализированный мир, где каждый живущий равняется своему телу (он говорит «живет на своем теле»).

— В своем музыкальном монастыре вы просто не знаете России.

— Знаю, — возразит Курентзис. — Я всегда говорю, что это страна святых и разбойников. Можно встретить таких прекрасных людей, как нигде в мире, но есть и ужасы.

— Разбойники знакомые есть у вас?

— Разбойники знакомые есть у каждого. В частности, это люди, которые насаждают в России тюремную культуру. Разбойничьи песни, которые вы слышите в каждом такси. Я не могу их обвинять. Они зарабатывают деньги точно так же, как зарабатывает деньги продавец паленой водки или торговец наркотиками. Но почему-то мы считаем вредным для здоровья пить плохую водку и употреблять наркотики, но не считаем вредным для здоровья слушать мусорную музыку. Почему вы думаете, что для ребенка вреднее употреблять наркотики, чем смотреть криминальную хронику или «Дом-2»? Почему вы думаете, что смерть можно использовать как средство, способствующее выделению адреналина в кровь?

— Но вы ведь не можете отгородиться от этого и жить наедине со своей прекрасной музыкой.

— Понимаете, музыка — это не удовольствие, для получения которого хочется уединиться. Музыка — это лекарство. Она нужна всем. Наша забота, чтобы люди увидели, что музыка нужна всем: не только старикам и интеллигентам, но и молодым людям, и шпане. Главное, чтобы люди могли легко выбрать добро и тяжело выбрать зло.

— Я бы первым делом запретил криминальные программы на НТВ. В Греции тоже делают такие программы. Я даже подрался с одним журналистом, который перед Рождеством снимал беспризорного ребенка и спрашивал его, как тот себя чувствует, что вот у всех детей елка, подарки… И он довел этого ребенка до слез. Я не мог терпеть, когда человеческая боль продается, чтобы получить деньги. Я всегда был против и всегда буду против. И считаю, что государство должно запретить рекламу дьявола. Так и сказать: «Перестаньте рекламировать дьявола!» Вы смотрели «Дом-2»? Потерпите один раз и посмотрите. Это чудовищно. Это строится новое российское общество. Чудовищное. И это не свобода никакая. Это побуждение ко злу (он со своим греческим акцентом говорит «манипуляция на зло»). Люди попадают в зависимость от телевизора и Интернета. Им кажется, что они общаются, а на самом деле они замыкаются в своем одиночестве. Я же помню еще времена, когда не было ни Интернета, ни мобильных телефонов. Как было хорошо! Мы встречались, влюблялись друг в друга. А теперь — как в клубе. Приходишь, сидишь со стаканом, народу вроде вокруг много, музыка вроде громкая, но на самом деле ты совершенно один. Тебе дают свободу, коммуникацию, а взамен забирают душу.

— У вас нет ощущения, что мусорная культура непобедима?

— Победима. Чтобы победить, не нужна атомная бомба. Нужны простые движения. Дирижировать. Водить смычком по струнам. У людей, которые падают в эти ямы мрака, у них есть что-то светлое внутри. Надо просто их вытащить, и для этого ничего сложного не нужно. Просто протянуть руку. У меня был сосед ужасный. И дети у него были ужасные. Когда они говорили, я краснел от стыда. Но однажды я позвал их на концерт. И им по­нравилось. Они смешно говорили, что им особенно понравилась та часть, где играли громко, и та часть, где играли тихо. Можно победить. Помните, как люди вешали белые ленточки на автомобили против мигалок? Вот так нужно договориться всем, чтобы одно воскресенье не смотреть криминальную хронику и порносериалы.

Читать еще:  Не то страшно что убьет. Тайна веры героев «Грозы»

— У вас, что же, никогда не опускаются руки?

— Каждый раз опускаются. А потом поднимаются. Я дирижер. У меня работа такая: опускать и поднимать руки.

Дирижер курентзис. Теодор курентзис

Другое

Действия

3 713 записей Показать записи сообщества

Питерский блогер Karl Buratinovich делится впечатлениями о концерте в КЗ Мариинского театра 8.02.2020.

Сходил таки на запланированный «эверест» – вкусил Девятую Бетховена с Курентзисом. Столь значимые события вызывают столь Показать полностью… же множественные и энергетически заряженные смысловые цунами, что «пересказать» их – задача невозможная. Поэтому попробую поделить впечатления на две неравные части.

Первая: Антонини vs Курентзис. Поскольку накануне известный итальянский дирижер представил свою версию симфоний того же автора, никуда не деться от сравнения двух знаменитых маэстр на фоне одного и того же оркестра в интерьере. Вывод, мне кажется, очевиден: Антонини – ремесленник, Курентзис – творец. Понятно, что приборов для измерения творческого веса не изобрели, что любые оценки можно опровергать, что «хороший ремесленник лучше плохого творца» и т.п. – чему-чему, а словесной эквилибристике человечество давно научилось. Но два соседних концерта для моего скромного я обозначили очевидное. Антонини не просто хороший, а отличный ремесленник. Но не более того. Он прекрасно читает партитуры, знает тысячи секретов оркестровой кухни и миллион музыкальных приправ для раскрашивания звуков, но в метафизическом смысле (говоря бессмертными словами Моцарта) он – «шарлатан, как и все итальянцы». Шарлатан, конечно, в добром, ироничном, «хорошем» смысле.

Ну то есть если вы идете в концерт как на мистический акт с надеждой на, так сказать, преображение, то в «зале Антонини» вас не станут грузить этическими проблемами, а покажут красивый «спектакль о преображении». В нем будут златовласые сладкоголосые ангелы, изысканно одетый духовник, готовый (если нужно) приветливо принять исповедь, тщательно расставленные стрелочки на пути к неземному блаженству и прочая услужливая благодать. Может попасться и часовенка для пролития слёз, увитая розами и вечнозелеными плющами. Но не будет главных спутников духовной жизни – сомнения, риска, чуждости обытовлению, оппозиции природе, необеспеченности результата и проч. То есть вам предложат грамотный позитивистский проект, продуманный, дотошно воплощенный и начищенный до блеска. Радующий глаз (слух), но по сути больше относящийся к социологии, чем к сакральному.

Полная противоположность Антонини – Курентзис. То, что музыка для него – религия, слышно с первых же тактов последней симфонии глухого автора: никаких нотных знаков, никаких синтетических красок, никаких границ, никакой услужливости, никакого бытового практицизма – только трансцендирование, только риск, только хардкор )) За волосы, беспощадно, самоотверженно – к звездам. Себя, оркестр, хор, слушателей. Ну вот да. Слышно, что человек пришел не на «работу», а на служение. И на преображение, отказ от самого себя. Видно, что он прекрасно понимает бердяевский тезис о том, что «Дух – совсем не идеальная, универсальная основа мира, что Дух — конкретен, личен, «субъективен», что он раскрывается в высшей качественности только в полноте личного существования», что Дух есть «вечное возвращение к себе». И как бы вдруг исчезает антониниевская пестрота, завороженность частностями, бесцельность – музыкальное движение обретает упорную осмысленность, или даже какое-то мистическое «самосознание».

Я не знаю, каков Курентзис дома, на диване перед телевизором, в ресторане, но ясно, что самим собой – Тео – он становится именно на сцене. И что Бетховену сильно повезло пересечься с родственной душой – наверняка не безгрешной, но столь же творчески бескомпромиссной. С первых тактов Девятой понятно, что ты стал свидетелем космогонии, истории о пересоздании мира – именно того, о чем столь пространно и столь же неоднозначно высказался израненный композитор.

Ну и второе. Может, я перегибаю палку с избыточным словесным пафосом, но это кажется уместным, когда речь идет о выстраивании самой грандиозной и, на мой взгляд, самой противоречивой симфонии Бетховена, главная проблема которой связана с финалом. Идеи первых трех частей так или иначе всем понятны как в философско-религиозном, так и в исполнительском плане. Арка, которую начал строить композитор, очевидно тянется к Малеру, Скрябину и прочим великим утопистам – переустроителям вселенной. Несомненно также, что «правильной, гарантированно просчитанной утопии» быть не может; каждый творец предлагает как гипотезу свою версию условного рая, которую каждый слушатель воспримет по-разному. Как писал Лосев, «Девятых симфоний Бетховена столько же, сколько индивидуальностей ее слушают и слушали; Девятой симфонии нет как «Девятой симфонии», то есть нет как «чистой объектности».

Вместе с тем мы сидим в концертном зале Мариинского театра, мы видим оркестрантов (даже валторнистов) и друг друга, мы слышим звуковую мистерию – следовательно, мы существуем. И нам трудно запретить думать о том, что же это за массовая истерия настигает исполнителей-слушателей с появлением текста Шиллера (к которому поэт в зрелости относился весьма иронично) и сопровождающей его незатейливой мелодии, постепенно заполняющей всё пространство последней части симфонии и даже ее запределы (половина стоящих в гардеробе после концерта насвистывала тему про объятия миллионов). Чот моё внутреннее я постоянно сопротивляется этой удобной, навязчивой, заведомо сомнительной мечте про тотальную радостную соборность. Даже не потому, что она слишком простодушна для истины и слишком неразборчива в связях, ибо одинаково легко спаривалась и с нацистскими шоу, и с «демократическим» падением берлинской стены, с творческой коллективизацией постреволюционной России и с политическим гимнотворчеством Евросоюза..

Ещё Чайковский, кстати, осторожно писал: «в Бетховене я люблю средний период, иногда первый, но, в сущности, ненавижу последний» (!) и добавлял: «что бы ни говорили фанатические поклонники Бетховена, а сочинения этого музыкального гения, относящиеся к последнему периоду его композиторской деятельности, никогда не будут вполне доступны пониманию даже компетентной музыкальной публики»..

Вместе с тем я верю ученику Гегеля Дройзену, полагавшему, что «только музыка непосредственно выражает истину времени». Что же за истина скрывается за мажорным финалом Девятой симфонии? Что имел в виду апологет Бетховена Ромен Роллан, утверждая, что хоровая тема финала – «гимн воинствующей радости» (и почему Стенли Кубрик в легендарном фильме использовал ее как «гимн воинствующей пошлости»)? Не является ли гипертрофированное и рассудочное добро финала оппозицией деятельному преображающему добру – извечной мечте религиозных философов? Может, финал – вовсе не гимн, а своеобразный реквием великому культурному пласту, угасание которого пришлось как раз на последние годы жизни композитора? Последний блестящий гвоздь в гроб эпохи Разума и Просвещения? Почему каждый раз такое «искусство будущего» оказывается очередной вавилонской башней, в стороне от которой прошли столбовые дороги цивилизации.

Наверное, это вопросы уже не к Курентзису (хотя и к нему тоже), а скорее к нам с вами..

ps:
в зале кашляли, хлопали между всеми частями, шепотом обсуждали драматургию симфонии («ой, смотри – хор зачем-то идет.. ой, а зачем они сели?»), пили воду без газа, во время апофеоза листали буклет и читали биографии певцов.. думаю, что если цену билетов поднять еще тысяч на 10-15 – будут уже и подпевать, и речевки кричать, и файеры жечь.. (это чучуть к вопросу о социальном срезе обымающихся миллионов).

Источники:

http://www.interessant.ru/culture/effiekt-kukushonka-tieodor
http://pravoslavie.ru/36763.html
http://vk.com/teodor_currentzis

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector