3 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Дед аким монолог толстой власть тьмы. «Власть тьмы

Дед аким монолог толстой власть тьмы. «Власть тьмы

АКИМ — герой драмы Л.Н.Толстого «Власть тьмы, или Коготок увяз, всей птичке пропасть» (1886). Аким Чиликин — отец Никиты, 50-ти лет, «мужик невзрачный, богобоязненный». Фамилию Чиликин носит также 3-й мужик в комедии «Плоды просвещения» (1890).

Несмотря на невзрачность и неречистость, даже косноязычие (не находя слов, Аким постоянно повторяет «тае, тае» или «тае, значит»), А. — яростный защитник правды, справедливости, обличитель зла. Это он уговаривает сына покаяться в преступлении — отравлении старого мужа Анисьи Петра и в убийстве прижитого от падчерицы младенца; обличает власть денег, погубившую Никиту; жалеет брошенную им невесту, «девку-сироту» Марину; горячо спорит с корыстной женой — Матреной, по-своему хлопочущей о «счастье» сына. А. убежден, что Бога обмануть нельзя и жить надо «no-Божьи»: «Мотри, Микита, обижена слеза, тае, мимо не канет, а все, тае, на человеческу голову». Отказывается пить вино, лишь «чаем грешен»; недоволен тем, что сын, разбогатев, нанял работника, а сам «избаловался» и деньги в банк отдает под проценты («скверность это»); не берет десятирублевую бумажку, которую Никита дает ему «на лошадь», и покидает дом сына со словами: «Не могу я, значит, тае, чай пить. Потому от скверны от твоей, значит, тае, гнусно мне, дюже гнусно… Ах, Микитка, душа надобна!» «Опамятуйся, Микита!» — взывает А., и в конце третьего действия после этих слов отца Никита плачет: «Ох, скучно мне, как скучно!» Когда сын всенародно кается, А. в восторге повторяет: «Говори, дитятко, все говори, легче будет. Кайся Богу, не бойся людей. Бог-то, Бог-то! Он во. Бог простит, дитятко родимое. (Обнимает его.) Себя не пожалел. Он тебя пожалеет. Бог-то, Бог-то! Он во. » Известно, что фамилия Чиликин взята Толстым у действительного лица. В письме к С.А.Толстой от 4 мая 1886 г. — характерное признание: «Невозможно есть спокойно даже кашу и калач с чаем, когда знаешь, что тут рядом знакомые мне люди — дети (как дети Чиликина в Телятинках, кормилица Матрена Тани) — ложатся спать без хлеба, которого они просят и которого нет. И таких много». Когда постановщики «Власти тьмы» приехали к Толстому, он указал им на двух яснополянских мужиков, похожих на А.

Артисту петербургского Александрийского театра П.М.Свободину Толстой разъяснял этот образ (5 марта 1887 г.): «В моем представлении Аким русый, совсем не седой и не плешивый; волосы на голове даже могут немного виться, борода реденькая. Говорит с запинкой, и вдруг вырываются фразы, и опять запинка и «гае» и «значит» Шамкать, мне кажется, не нужно. Ходит твердо; я представляю себе, вывернутыми ступнями в лаптях. Приемы — движения — истовые, только речи гладкой Бог не дал. Большая внимательность, вслушиванье во все, что говорят, особенно ему, и одобрение всего, что говорится хорошего, но тотчас беспокойство и отпор при дурных речах».

Дед аким монолог толстой власть тьмы. «Власть тьмы

Лев Николаевич Толстой

Власть тьмы, или «Коготок увяз, всей птичке пропасть»

драма в пяти действиях

А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.

Если же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.

Петр – мужик богатый, 42-х лет, женат 2-м браком, болезненный.

Анисья – его жена, 32-х лет, щеголиха.

Акулина – дочь Петра от первого брака, 16-ти лет, крепка на ухо, дурковатая.

Анютка – вторая дочь, 10-ти лет.

Никита – их работник, 25-ти лет, щеголь.

Аким – отец Никиты, 50-ти лет, мужик невзрачный, богобоязненный.

Матрена – его жена, 50-ти лет.

Марина – девка-сирота, 22-х лет.

Действие происходит осенью в большом селе. Сцена представляет просторную избу Петра. Петр сидит на лавке, чинит хомут, Анисья и Акулина прядут.

Петр, Анисья и Акулина. Последние поют в два голоса.

Петр (выглядывает из окна). Опять лошади ушли. Того и гляди, жеребенка убьют. Микита, а Микита! Оглох! (Прислушивается. На баб:) Будет вам, не слыхать ничего.

Голос Никиты (с надворья). Чего?

Петр. Лошадей загони.

Голос Никиты. Загоню, дай срок.

Петр (качая головой). Уж эти работники! Был бы здоров, ни в жисть бы не стал держать. Один грех с ними. (Встает и опять садится.) Микит. Не докличешься. Подите, что ль, кто из вас. Акуль, поди загони.

Петр. А то чего ж?

Петр. Да и лодырь малый, нехозяйственный. Коли повернется, коли что.

Анисья. Сам-то ты больно шустер, с печи да на лавку. Только с людей взыскивать.

Петр. С вас не взыскивать, так в год дома не найдешь. Эх, народ!

Анисья. Десять делов в руки сунешь, да и ругаешься. На печи лежа приказывать легко.

Петр (вздыхая). Эх, кабы не хворь эта привязалась, и дня бы не стал держать.

За сценой голос Акулины: «Псе, псе, псе. » Слышно, жеребенок ржет, и лошади вбегают в ворота. Ворота скрипят.

Читать еще:  Образы дам в поэме мертвые души. Н.В

Бахарить – вот это его дело. Право, не стал бы держать.

Анисья (передразнивая). Не стану держать. Ты бы сам поворочал, тогда бы говорил.

Те же и Акулина.

Акулина (входит). Насилу загнала. Всё чалый.

Петр. Микита-то где ж?

Акулина. Микита-то? На улице стоит.

Петр. Чего ж он стоит?

Акулина. Чего стоит-то? Стоит за углом, калякает.

Петр. Не добьешься от нее толков. Да с кем калякает-то?

Петр махает на Акулину рукой; она садится за пряжу.

Анютка (вбегает. К матери). К Микитке отец с матерью пришли. Домой берут жить, однова дыхнуть.

Анютка. Пра! сейчас умереть! (Смеется.) Я мимо иду, Микита и говорит: прощай, говорит, теперь, Анна Петровна. Приходи ужо ко мне на свадьбу гулять. Я, говорит, ухожу от вас. Смеется сам.

Анисья (к мужу). Не больно тобою нуждаются. Вон он и сам сходить собрался. «Сгоню!», говорит.

Петр. И пущай идет; разве других не найду?

Анисья. А деньги-то зададены.

Анютка подходит к двери, слушает, что говорят, и уходит.

Анисья, Петр и Акулина.

Петр (хмурится). Деньги, коли что, летом отслужит.

Анисья. Да ты рад отпустить, – тебе с хлеба долой. Да зиму-то я одна и ворочай, как мерин какой. Девка-то не больно охоча работать, а ты на печи лежать будешь. Знаю я тебя.

Петр. Да что, ничего не слыхамши, попусту язык трепать.

Анисья. Полон двор скотины. Не продал корову-то и овец всех на зиму пустил, корму и воды не наготовишься, – а работника отпустить хочешь. Да не стану я мужицкую работу работать! Лягу, вот как ты же, на печь – пропадай все; как хочешь, так и делай.

Петр (к Акулине). Иди за кормом-то, что ли, – пора.

Акулина. За кормом? Ну, что ж. (Надевает кафтан и берет веревку.)

Анисья. Не буду я тебе работать. Буде уж, не стану. Работай сам.

Петр. Да буде. Чего взбеленилась? Ровно овца круговая.

Анисья. Сам ты кобель бешеный! Ни работы от тебя, ни радости. Только поедом ешь. Кобель потрясучий, право.

Петр (плюет и одевается). Тьфу ты! Прости, господи! Пойти узнать толком. (Выходит.)

Анисья (вдогонку). Гнилой черт, носастый!

Анисья и Акулина.

Акулина. Ты за что батю ругаешь?

Анисья. Ну тебя, дура. Молчи.

Акулина (подходит к двери). Знаю, чего ругаешь. Сама дура, пес ты. Не боюсь я тебя.

Анисья. Ты чего? (Вскакивает и ищет, чем бы ударить.) Мотри, я тебя рогачом.

Акулина (отворив дверь). Пес ты, дьявол, вот ты кто! Дьявол, пес, пес, дьявол! (Убегает.)

Анисья (задумывается). На свадьбу, говорит, приходи. Это что ж они вздумали? женить? Мотри, Микитка: коли это твои умыслы, я то сделаю. Нельзя мне без него жить. Не пущу я его.

Анисья и Никита.

Никита (входит, оглядываясь. Видя, что Анисья одна, быстро подходит к ней. Шепотом). Что, братец ты мой, беда. Приехал родитель, снимать хочет, – домой идти велит. Окончательно, говорит, женим тебя, и живи дома.

Анисья. Что же, женись. Мне-то что?

Никита. Вот так – так. Я рассчитываю, как получше дело обсудить, а она вон как: жениться велит. Что ж так? (Подмигивает.) Аль забыла.

Анисья. И женись, очень нужно.

Никита. Да ты что фыркаешь-то? Вишь ты, и погладиться не дается. Да ты чего?.

Анисья. А того, что бросить хочешь. А хочешь бросить, так и я не нуждаюсь. Вот тебе и сказ!

Никита. Да буде, Анисья. Разве я тебя забыть хочу? Ни в жисть. Окончательно тебя, значит, не брошу. А я так рассчитываю: что и женят, так к тебе же назад приду; только бы домой не брал.

Анисья. Очень ты мне нужен женатый-то.

Никита. Да как же, братец ты мой, – из отцовской воли опять-таки невозможно никак.

«ВЛАСТЬ ТЬМЫ». ТОЛСТОЙ — НУНЬЕЗ

«ВЛАСТЬ ТЬМЫ»
Лев Толстой
Венский Бургтеатр, Австрия
Постановка — Анту Ромеро Нуньез

Премьера сезона 14/15 по пьесе Льва Толстого в постановке Анту Ромеро Нуньеза на сцене австрийского столичного Бургтеатра.

Из анонса театра:
«Уголовное дело, произошедшее несколько лет назад в деревне недалеко от его имения, вдохновило Льва Толстого на его первую пьесу. После романов века «Войны и мира» и «Анны Карениной» он начал в 56 лет, находясь в глубоком кризисе идентичности, ознаменовавшем начало движения к мистической этике и его знаменитой «Исповеди» и бегства от «лжи, воровства, любодеяния всех родов, пьянства, насилия, убийства. Не было преступления, которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили».

Во «Власти тьмы», изначально запрещённой в царской России, Толстой глубоко проник в темные углы человеческой души: смешав яд в крестьянских персонажах, стремящихся к социальному прогрессу, и чьи дела постоянно вязли в долгах. Один грех вел к другому, а богатство и деньги делали только хуже. Никита, желающий не быть рабом, становится похожим на своего господина, разрывающегося, как и его создатель, между желанием очиститься и покаяться в чрезмерной похоти и злом, между порядком и анархией, моралью и искусством».

В качестве эпиграфа автор спектакля выбрал одну из ультимативных реплик пьесы: «В своем собственном доме вы можете делать все, что захотите». Затем тратит два часа, чтобы доказать, что так не бывает.

Читать еще:  Что такое Хард Басс (Hard Bass).

Взятый из реальной судебной практики случай поражает архаикой. Театр, сократив пятиактную драму в три раза, обнажает в ней иное. Невозможно представить себе на подмостках такого Льва Николаевича Толстого, словно вышедшего из марципанового царства даровитых кондитеров и кулинаров. В этом аппетитном уюте всполохов муки и ароматов сдобы, кажется, даже крысы будут выглядеть круче, чем в рождественской сказке, не иначе, как все из королевского рода.

Анту Ромеро Нуньез умеет творить из глубокой бедности волшебство. Ощущение, что гигантская нужда для него обязательное условия чудодействия алхимических и чародейских рецептов пиршества жизни.

Его художник Флориан Лоше соорудил по центру площадки пятиметровую гору мешков, ставших полосой препятствия для передвижения, и заставил героев в каждой сцене совершать восхождение и спуски, как и положено сизифовым детям.

Так перед нами раскрылась неведомая на Родине способность Толстого вести лубочное бытописание. Спутав героям волосы клейстером и потом, увеличив задницы и пузейки, оттопырив носища, бедра, губы и усищи, подменив зерновой мукой адские муки, театр заговорил с сюжетом русского реалиста на каком-то не известном доселе диалекте.

Творческая команда избрала эстетику, сродни пропагандистскому искусству первых двух десятилетий советской власти. Герои все — пряничные куклы из агитационно-пропагандистского бутика социализма, запечатлевшие двойственность режима, его минусы и плюсы. Кажется, что спустя сотню лет режиссер и художник спектакля восстановили баланс ингредиентов, замесили тесто, слепили лакомые фигуры, обожгли в печке нынешней арт-коммерции и пустили эти игрушки опять в калашный ряд. Вышел завораживающий атракцион превращения ярмарочного лубка в натуралистическую драму.

Для 31-летнего Анту Ромеро Нуньеза ставить про безнадежность жизни было бы глупо. Не там он снимает гостиничный номер для своей музы. Используя два перевода пьесы Питера Хандке и Роланда Шиммельпфеннига, Нуньез являет этот мир в красоте и грубости уродства, где люди носят праздничные одежды, но движимы низменными стремлениями, из собственной слабости и раздражения на самих себя. Их недостатки ведут к преступлению — отравить уже пахнущего сырой землей кормильца, отомстить любовнику, убить внебрачного новорожденного, расчищая путь к новым грехам.

Нуньез ставит «Власть тьмы», как лубочный сказ про умелого хозяина, холуйство и лень челяди, проявляющих чудеса изобретательности в поисках халявы и дармовых подачек младших иждивенцев семьи, страшно не желающих нести ответственность и бремя труда. Так режиссер определяет главную опасность для современного института семьи.

Власть тьмы, что сверху и снизу окутала социальную пирамиду сюжета, на сцене отражается в черном кабинете, не отвлекающем ни на минутку от масленичных типажей досужего крестьянства. Такие точно найденные образы способны возбудить российскую чиновничью челядь с ее гипертрофированными исполнительностью и рапортовитостью на новую запретительную волну против Толстого, отсекающую восстановленные писателем связи жизни и искусства.

Больнее всего по цензорам ударит не имеющее признаков времени жадность, поданная в фокусе преувеличенного реализма, на грани с гротеском, позволяющего актерской свободе торжествовать, неистовствовать!

Перед нами знатный фермер Петя, хоть и тиранистая особь, но умирающая на поприще возведенных им же патриархальных устоев. Бьется этот шубатый, распутинской телесности витязь слабенько, на последнем дыхании. В исполнении Йоханнеса Криша этот мужик с сальными паклями волос и длинной бородкой, в красочной халате из шелка и нижнем холщовом белье навыпуск, выглядит жертвой гранд-гиньольного хоррора, несправедливо сломавшего этого русского панка, смачно сплевывающего слизь мокроты и с ухмылкой отражающего приступы истеричной жены Анисьи. О готовящемся покушении Петр узнает скоро, осознанно двигаясь навстречу концу, физиологически правдиво закипая перед наступлением курносого околеванца. Но, проиграв неравную схватку с коварной отравительницей, спустя всего несколько минут Петр вновь возвращается на сцену, уже в роли слуги Митрича, бывшего солдата, воюющего с пьянством и проигрывающего очередной бой.

Обе дочери Петра — и малолетняя Анютка и простодушная Акулина — с бледными лицами и мертвецкими черными обводками вокруг глаз, как панихидные плакальщицы, готовые пролить слезу по первому зову, играют скорей роль заградительной решетки для давно потухшего очага семьи.

Анисья же (Анна Шварц), сутуловатая супружница на высоченных каблуках, с трудом храня секрет измены, изнывает от ожидания кончины безмерно опостылевшего хозяина. И когда ее план реализуется, и деньги с его еще не остывшего тела извлечены, она издает нечеловеческий вой в пустоту колосников, вызывая из мрака ночи мать любовника, Матрену (Кирстен Дене), откуда ни возьмись появившуюся на самом пике горы, словно смерть с лопатой вместо косы за плечами.

Матренин отпрыск, беспринципный бабник Никита в исполнении Фабиана Крюгера — слишком эмоциональная натура, потерявшая ум и совесть в юбках своих многочисленных пассий. Хоть не отесан и пузат, но поначалу он вызывает искренний смех публики простофильской наивностью в ожидании скорого счастья. Но постепенно мы углубляемся в его думы, увлекаемся сложными закоулками его темной души. Актер чувствует эту восходящую силу, затягивая зрителя в лабиринты блестяще исполненной парадоксальной и картинной роли.

Стоит отметить, что эта детективная история о развратном обществе позволяет режиссеру столкнуть лубочную, архаичную культуру с эстетикой комиксов, своеобразных осовремененных социальных масок. И, замечая такую сшибку, трудно определить победителя до самой финальной точки.

Старый хитрец ценой жизни соблазняет жену, нанесшую ответно смертельный удар ядовитым напитком, ставя на место убиенного благоверного — праздного любовника, ставшего отчаянным врагом и безжалостным убийцей. Из паука, молниеносно взлетающего по мешкам с пакетом отравленного пойла на самый верх, жена Анисья превращается в паучиху мнительную, злобную и неудовлетворенную. Пережитое на мешках удовольствие от грязного секса с Никиткой сменяется разочарованием в нем, отравляющими мыслями о предательстве, унижениях и мести.

Читать еще:  Несвоевременные мысли краткое. Несвоевременные мысли

Ситуацию усугубляет логика патриархата. Спасение из рук мертвого Петра в виде пачки денежных купюр попадают прямо в руки Никитки, превратившегося из нерадивого служащего в транжира, спускающего чужой капитал на попойку и наряды. Такой неряшливый и неумытый обаяшка-соблазнитель, озадаченный выбором между холдейством и воспламеняющимся чувством превосходства власти. Ведь ему ничего не стоит манипулировать секс-рабынями, унижать при падчерице свою новую жену и придушить своего новорожденного первенца. Под бормотание и заикание горбатого и богобоязненного отца Акима (Игнац Кирхнер) Никита признается в содеянном, взяв вину на себя и за отравление Петра, и убийство младенца. В то время, как Акулина (Меви Харбигер) – всего-то наивная и тихая девочка, сопровождающая распущенного брата Никиту в его променадах по магазинам и селенью. Что вызывает негативную реакцию у Анисьи, решившей, что все против нее, — и банки, и разваливающееся хозяйство, и новый супруг. А ведь даже Аким осуждает такую политику: «Вы, значит, положили в банк деньги, да и спи, а деньги тебя, значит, поваля кормить будут! Скверность это, не по закону».

Тут Аким — ироничное альтер-эго самого Толстого, убеждающего не своей лицемерной богомольностью, а прямой зависимостью от общественного мнения. Вместо поиска инструмента борьбы с аморальным сыном, этот лысый чудак с почетными запорожскими усами разглагольствует о какой-то «вещи», подбирает и не находит нужные слова, и ретируется «от греха подальше», вместо того, чтобы с ним воевать.

Параллельно развивается еще один сюжет, как вокруг тьмы власти скрепами греха возводится запретная граница для смешного. Отвратно видеть, как люди ищут смысл в удовлетворении материальных потребностей, снобизме, высокомерии, конфликте лени и богатства. Перед финальной сценой ирония из спектакля исчезает окончательно, освобождая простор для короткого праздника, а затем и звучащей приговором исповеди.

Выходит, что тема денег занимает авторов спектакля больше, чем вопрос о Боге, о котором вспоминает убийца Никита, с петлей на шее оправдываясь перед гостями Акулининой свадьбы. Звучит его большой монолог, преумноженный отрывком из «Исповеди» Толстого об истинной природе зла, пустоте существования и тщетных поисках любви в безнравственном окружении, где Бога нет. Лишь тут Никита освобождается от маски, даря нам крошечное психологическое облегчение в яркой и гротескной, но бездушной форме лубка-комикса о мамоновых оковах.

Хотя стереотипные претензии к современному миру звучат громче, театр предъявляет счет не финансовым банкам, не устоям патриархата, не отсталому феодализму, не блудливым самцам и самкам, не преступной нищете и не плохо обученному крестьянству.

Театр не разбирается и в отношениях жителей деревни к проступкам Никиты. Это, не важное, блекнет на фоне яростно бьющих фонтаном страстей?! Этнический и религиозный пафос пьесы режиссер использует в качестве приема «саспиенса», разряжая напряжение и расслабляя публику, когда перед самой кульминацией признания неожиданно вырываются на сцену живая фольклорная музыка и русская свадебная церемония и обе кажутся обескураживающе чистыми, искренними и прекрасными. А крикливость и гневливость легко отнести к традициям всякой большой сцены, а взрывы темперамента — к зажигательности южанина-режиссера.

Нельзя назвать спектакль и неудачной попыткой немца с португало-чилийскими корнями превратить славянскую трагедию в черную комедию, или поставить анти-российский спектакль про склонных к депрессиям и пьяной агрессии русских?! Вовсе нет.

На сцене весь вечер множится траурный, почти инфернальный женский силуэт матери убийцы, Матрены (Кирстен Дене), преследующе сына по пятам. И если в пьесе именно она предлагает заварить ядовитый чаёк для убиения хозяина, то тут героиня, крепкая, деятельная, седая и молчаливая, стала главным экспертом в стяжательстве достатка и почестей, а заодно и гробокопателем семейных реликвий и тайн.

На фоне игрушечного лубка, псевдо-героизма комикса история растворяющейся в греховном яде семьи вызывает архаический страх и настоящий трепет. Без Бога никаких других вариантов!

«ВЛАСТЬ ТЬМЫ»
Венский Бургтеатр, Австрия

Текст — Лев Толстой, Питер Хандке и Роланд Шиммельпфенниг
Постановка — Анту Ромеро Нуньез
Сценография — Флориан Лоше
Костюмы — Виктория Бехр
Музыка — Йоханез Хофман
Свет — Питер Бандл
Драматургия — Флориан Хирш

Исполнители:
Петр, богатый фермер — Йоханнез Криш
Анисья, его жена — Аэнне Шварц
Акулина, дочь Петра от первого брака — Мави Хорбигер
Никита, слуга — Фабиан Крюгер
Аким, отец Никиты — Игназ Кирхнер
Матрона, его жена — Кирстен Дене
Марина, сирота — Фрида-Ловиза Хаман
Анютка, вторая дочь — Палома Сиблик

Присутствующие на похоронах свадебные гости:
Йонка Драгоманска, Татьяна Гретх, Ольга Клыкова, Екатерина Малеина, Марина Паузер, Мария Солоненко, Вилли Владигерова

Вокальный ансамбль «Кумушки»
Ханс-Петер Брюкнер, Армин Гартингер, Дэвид Кеттер, Виктор Клыков, Берт Оберноштерер, Герт Верль, Майкл Викцорек, Петр Цирн

Музыканты:
Маттиас Якизис, Александр Владигеров, Константин Владигеров

Премьера — 2 апреля 2015 года
Продолжительность — 2 часа с антрактом

Фото — Франциско Перальта Торреньон

Анту Ромеро Нуньез — немецкий режиссер. Подробнее см. тут

Источники:

http://www.allsoch.ru/harakteristiki/9547
http://www.litmir.me/br/?b=113976&p=1
http://leonidluchkin.livejournal.com/88368.html

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector
×
×