0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

А платонов рассказы о войне. Рассказы и очерки А

За всех маленьких в мире (Рассказы и очерки о Великой Отечественной войне), стр. 46

«Знаешь, они смеялись, — рассказывал Ване санитар, — говорили: „Ты больше зольдат никс, стрелять никс“ — воевать никогда не сможешь».

«Ну, это мы посмотрим — никс или как! Мое слово последнее», — ответил мальчик, снова теряя сознание.

Ваня через три недели убежал от фашистов к матери. Живя в деревне, с гноящейся рукой он ухитрялся помогать партизанам. Когда вошла Красная Армия, его отвезли в госпиталь. Сейчас рука уже подживает.

— Как новая кожа у меня нарастет, уйду на фронт, — говорит он твердо. — Я уже левой рукой стрелять научился, а в разведку и тем более гожусь. Пусть посмотрят — никс или как.

НЕЛЬЗЯ ДОПУСТИТЬ НИКОГДА!

Книга, которую читатель держит в руках, написана прозой, но разговор о ней хочется начать стихами. Анна Андреевна Ахматова сказала в самые страшные дни войны, в 1942 году:

Великое русское слово мужественно вело свои битвы в Великую Отечественную войну, есть и его доля в победах нашей Родины.

В раздумьях и суждениях писателей этих лет встают вопросы жизни и смерти. Война заставляла посмотреть на все иными глазами, отбросить незначительное, мелкое, увидеть решающее. И прежде всего — война была открытием ценности правды. В «Василии Теркине», размышляя о том, что всего нужнее на войне, Твардовский писал:

Правда и память, слитые воедино, — страницы этой книги. Суровая правда, горькая память. Писатели создали свою историю войны — обжигающую. Это были не только мастера, владеющие пером, но и люди с чуткой совестью. Все ближе и смелее, с болью сердечной они всматривались в судьбы народа, в детские судьбы. Каждый из них писал о войне по-своему. Но, собранные вместе, эти голоса из воины и сейчас — пульсирующий и живой сгусток мысли и воли, памяти и страдания, это — частица воюющего духа народа, который не сдался и не опустил глаз перед страшным пережитым и увиденным, не забыл красоту, силу человека, великого людского братства и милосердия.

Ядро этого сборника, самое лучшее, пронзительное и раскаленное в нем, — строки Л. Леонова, А. Платонова, А. Толстого…

Это — подлинные шедевры русской военной публицистики, а лучше сказать — антивоенной. Это — Слово в защиту Родины и Народа, в защиту Детства и Мира. Тут призыв и заклинание, ораторская лирика и напутствие, клятва и обет, искренняя исповедь и мудрая проповедь. Мой вам совет: прочитайте очерки А. Платонова не один раз, прочитайте медленно, вдумчиво, отвлекаясь, углубляясь в свое, возвращаясь к иным местам и мыслям. Строки эти принадлежат к лучшему в нашей прозе о войне и воюющем человеке, о детской трагедии военных лет.

Такого же внимательного чтения заслуживает и Леонид Леонов. «Твой брат Володя Куриленко» — назвал он свой очерк.

Все мы тогда были братья и сестры, дети великой матери — земли нашей, Родины нашей. Сквозь возвышенную интонацию леоновского слова вслушайтесь в звуки времени: это ведь не риторика, это бьется сильный и учащенный пульс эпохи.

«Умей расшифровать, увидеть в недосказанных подробностях сухую газетную сводку, современник!» — писал Леонов. Теперь эту расшифровку делаем мы, восстанавливая по звукам голоса, по краскам слова дух того времени. И тогда, в самые трудные и страшные времена, все равно жива была уверенность в победе. И эта уверенность питалась не только верой в великого Сталина, как продолжают и до сего дня считать и думать многие, а, может, больше всего надеждой на таких, как Володя Куриленко, «обыкновенный человек наших героических будней», как его товарищи со «смущенными добрыми лицами крестьянских детей».

«Память народа — громадная книга, где записано все», — говорит Леонов. В самый разгар войны написаны им два письма «Неизвестному американскому другу». С огромной силой и тревогой предостерегает писатель против тотального насилия, против убийства, возведенного в привычный порядок жизни, против воспитания «нового вида двуногого домашнего животного», которое, «взирая на бич хозяина», будет «драться за его интересы». Вот цель всесветного фашизма. Это новое животное будет лишено «времени на любовь, на познание, на мышленье — эти неиссякаемые источники его радости, его горя, его божественных трагедий».

И прежде всего тотальное насилие грозит детям. Сокрушение фашизма — это всегда защита детства, обращение к ценностям, которые не имеют замены, которые равны самой жизни, ее продолжению.

Именно в годы Великой Отечественной войны возникло особое качество сознания, которое сегодня, почти полвека спустя, называется «новым мышлением». Человечество осознает себя единым, и общечеловеческие заботы: о мире, о жизни, о детях, о природе — это и есть его главные заботы. «Нынешняя война начинается с вторжения десятков миллионов людей… с… истребления самого неприкосновенного фонда, наших матерей и малюток. Нужно, — призывает Леонов, — заглянуть в самый корень этого основного недуга Земли». В муках и подвижничестве военного времени рождались главные истины, которые могли сохранить — и сохраняют сегодня — будущее.

Война в глазах казаков-хлеборобов у Шолохова помеха извечному делу землепашца. И шолоховские земляки-донцы встают против ворога с гневом и силой, чтобы согнать его со своей земли, убрать злую помеху делу.

Читать еще:  Пастораль примеры. Значение слова «пастораль

И. Эренбург привлекает репортажной стороной. Впечатляет картина всенародной беды, кочевой жизни, набросанная им в дневнике военных лет, рассказы о воюющей Европе. И здесь выявляется еще одно важнейшее качество публицистики военных лет — ее информативность. Очерки, статьи, рассказы сообщают простыми словами, как это было. Поэтому столь важна для нас главная тема творчества А. Твардовского, автора «Василия Теркина»: рядовой войны. Не знаменитые маршалы, генералы, не выдающиеся герои, известные всей стране, — ему была близка народная многоликая стихия: майоры и рядовые, капитаны и старшины, сражавшиеся в самой гуще боев..

Но горше всего видеть бедствия мирного населения. Твардовский не хочет, а скорее, просто не может скрыть от себя и нас, читателей, как тяжко он поражен увиденным: «Поезд Москва — Киев остановился на станции, кажется, Хутор Михайловский. Выглянув в окно, я увидел нечто до того страшное и ужасающее, что до сих пор не могу отстранить это впечатление… поле было покрыто лежавшими, сидевшими, копошившимися на нем людьми с узелками, котомками, чемоданами, тележками, детишками. Я никогда не видел такого…».

Не стану продолжать дальше. И как говорится, не дай бог нам увидеть такое: дети, старики, женщины, брошенные под открытым небом на произвол судьбы, зачастую совершенно беззащитные.

Но, забегая вперед, хочу сказать: отбирая из многого написанного в те годы немногое и самое существенное для этой книги, много переживая и передумывая над страницами фронтовой, военной публицистики тех лет: и горького, и страшного, и жгучего, и даже стыдного, — скажу, чего в ней не было: не было звериной ненависти и жажды крови… Не было призывов к человеконенавистничеству. Да, много писали о мести и ненависти там, где невозможно более вытерпеть поругание и насилие. Это так! Но всегда хранило человеческую душу — и писателя и читателя, солдата тех лет, — хранит и нашу сегодняшнюю душу чувство справедливости и правды, которое всегда живет в глубине народной, в нашей культуре, в нашей совести.

А платонов рассказы о войне. Рассказы и очерки А

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 589 788
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 548 329

Ночной ветер ревел над поблекшей осенней природой. Он шевелил лужи и не давал остынуть грязи. Хорошее узкое шоссе вело на холм, а по сторонам дороги была та безлюдная унылая глушь, какая бывает в русском уезде. День еще не совсем кончился, но дикий ветер нагонял сон и тоску.

Поэтому в усадьбе на холме уже горел огонь — это оружие тепла и уюта против сырой тьмы, гонимой ветром с моря.

По шоссе проехал маленький автомобиль «Татра». В нем сидел одинокий человек. Он небрежно держал баранку руля левой рукой, а правой помахивал в такт своим рассуждениям. Вероятно, он забывал ногой нажимать на газ машина шла тихо. Только поэтому она и не свалилась в сточную канаву, так как человек иногда и левую руку снимал с руля, резким жестом — обеими руками — подтверждая свою невидимую мысль.

Навстречу мотору росли освещенные окна большого особняка, а с половины холма виднелись сырые поля, фермы, трубы фабрик — целая страна, занятая сейчас скорбной непогодой.

Пассажир автомобиля въехал прямо в открытый гараж и повалил подножкой машины ведро с водой.

Потушив машину, человек пошел в дом и начал звонить. Ему никто не вышел отворять, потому что дверь была открыта, а звонок не действовал.

— Так-с! — сказал человек и догадался войти в незапертую дверь.

Большие комнаты жили пустыми, но все были сильно освещены. Назначение дома поэтому нельзя было определить: либо это зимнее помещение для обучения велосипедной езде, либо здесь жила семья, не оборудованная для жизни в таком солидном особняке.

Последняя дверь, в которую вошел приезжий, вела в жилую комнату. Она была меньше других и пахла человеком. Однако мебели и тут недоставало: только стол и стулья вокруг него. Зато за столом сидела хозяйка — молодая русая женщина, а на столе роскошная, даже ненужная пища. Так, обыкновенно, начинает кормить себя бедный человек после длинных годов плохого питания.

Женщина ждала приехавшего. Она даже не начинала есть эти яства, лишь слегка отщипывая от них. Она хотела дождаться мужа и с ним разделить наслаждение обильной еды. Это было хорошим чувством прежней бедности: каждый кусок делить пополам.

Женщина поднялась и притронулась к мокрому мужу.

— Сергей, я ждала тебя раньше! — сказала она.

— Да, а я приехал позже! — невнимательно ответил муж.

Налетевший дождь с ветром ударил по мрачному сплошному стеклу огромного окна.

— Что это? — съежилась женщина.

— Чистая вода! — разъяснил муж и проглотил что-то с тарелки.

— Хочешь омара? — предложила жена.

— Нет, дай-ка мне соленой капустки!

Женщина с печалью глядела на мужа — ей было скучно с этим молчаливым человеком, но она любила его и обречена на терпение. Она тихо спросила, чтобы рассеять себя:

— Что тебе сказали в министерстве?

— Ничего! — сообщил муж. — Женева провалилась: американцы отмели всякое равновесие в вооружении. Это ясно: равновесие выгодно слабому, а не сильному.

— Почему? — не поняла жена.

— Потому что Америка богаче нас и хочет быть сильней! И будет! Нам важно теперь качественно опередить ее…

Читать еще:  Гендель биография. Краткая биография генделя

Женщина ничего не понимала, но не настаивала в вопросах: она знала, что муж может тогда окончательно замолчать.

Дождь свирепел и метал потоки, преграждаемые окном. В такие минуты женщине делалось жалко раскинутых по всей земле людей и грустнее вспоминалась далекая родина — такая большая и такая беззащитная от своей величины.

— А как качественно, Сережа? Вооружиться качественно, да?

Муж улыбнулся. В нем проснулась жалость к жене от робкого тона ее вопроса.

— Качественно — это значит, что Англия должна производить не броненосцы и подводные лодки и даже не аэропланы — это слишком дорого, и Америка всегда опередит нас. У ней больше денег. Значит, количественно Америка нас задавит. А нам надо ввести в средства войны другие силы, более, так сказать, изящные и дешевые, но более едкие и разрушительные. Мы просто должны открыть новые боевые средства, сильнее старых по разрушительному качеству… Теперь тебе ясно, Машенька?

— Да, вполне ясно, Сережа! Но что же это будет?

— Что? Скажем, универсальный газ, который превращает с одинаковой скоростью и силой — и человека, и землю, и металл, и даже самый воздух — в некую пустоту, в то самое, чем полна вся вселенная — в эфир. Ну, этой силой еще может быть что теперь называют сверхэлектричеством.[1] Это — как тебе сказать? — особые токи с очень высокой частотой пульса…

Женщина молчала. Мужу захотелось обнять ее, но он сдержался и продолжал:

— Помнишь, к нам приезжал профессор Файт? Вот он работает над сверхэлектричеством для военного министерства…

— Это рыжий потный старик? — спросила жена. — У, противный такой! Что же он сделал?

— Пока умеет камни колоть на расстоянии километра. Наверное, дальше пойдет…

Супруги расстались. Муж пошел в лабораторию, занимавшую весь нижний полуподвал, а женщина села к телефону говорить с лондонскими подругами. От усадьбы до Лондона — 22 километра по счетчику автомобиля.

Оборудование лаборатории указывало, что здесь может работать химик и электротехник. Тот, кого женщина наверху называла Сергеем, здесь превращался в инженера Серденко — имя никому не известное, даже специалистам.

Если раньше инженер делал открытие, то его находила слава. У Серденко происходило наоборот — с каждым новым изобретением его имя делалось все забвеннее и бесславнее. Ни один печатный листок никогда не упоминал про работы инженера Серденко, только холодные люди из военного министерства все более охотно подписывали ему ассигновки из секретных фондов. Да еще два-три высококвалифицированных эксперта, обреченных на вечное молчание, изредка давали заключения по изобретениям Серденко.

Душа Серденко состояла из мрачной безмолвной любви к жене и обожания России — бедной и роскошной ржаной страны. Именно воображение соломенных хат на ровном пространстве, обширном, как небо, успокаивало Серденко.

— Я вас еще увижу! — говорил он себе — и этой надеждой прогонял ночную усталость. [2]

Ему давали очень жесткие короткие сроки для исполнения заданий, поэтому он успевал их выполнять только за счет сокращения сна.

Нынче тоже Серденко не собирался спать. Пустынные залы лаборатории были населены дикими существами точных и дорогих аппаратов.

Серденко сел за огромный стол, взял газету и стал размышлять. Он верил, что можно доработаться до такого газа, который будет всеобщим разрушителем. Тогда Америка, с ее миллиардами, станет бессильной. История, с ее дорогой к трудовому коллективизму, превратится в фантазию. Наконец, все кипящее несметное безумное человечество можно сразу привести к одному знаменателю — и притом к такому, к какому захочет владелец или производитель универсального газа.

Серденко чувствовал напрягающийся восторг в своем сердце и меж исполнением обычных изобретений постоянно и неутомимо думал о своей главной цели.

Что такое тот отравляющий состав, который он испытывал месяц назад? Водные источники будут отравлены, люди начнут умирать от жажды, но ведь возможно и противоядие — обратно действующее вещество! И Серденко уже сам знает его состав.

Вот профессор Файт удовлетворительно может с земли размагничивать магнето у аэропланов. Ну и что же — магнето у моторов можно оградить от действия размагничивающих волн!

Нет! Это бег с препятствиями, а не остановка перед идеалом! Серденко же думал о другом — о боевом средстве, которому нет противника, для которого не найдешь в природе противоядия в течение первых десяти лет. А за десять лет можно окончательно смирить мир.

Ветер на дворе превратился в вихрь и штурмовал беззащитную ночную землю.

Жена инженера спала наверху на узком диване.

Опыты с «чертовыми лучами» действительно проводились в Англии и Германии в середине 20-х гг. Открытие разрушительных лучей англичанином, неким Гриндель-Мэтьюсом (в других публикациях — Райнделль- Матьюсом), как писала советская пресса, могло иметь огромное влияние на ведение современной войны. «Дейли кроникл» сообщал, что открытые Мэтьюсом лучи способны убить мышь, зажечь порох и остановить магнето моторов аэропланов на расстоянии 60 футов, и считал, что это изобретение делает всякую войну абсурдом. «Дейли Ньюс» в этой связи добавляли, что война будущего — это лишь вопрос денег. Открытие Мэтьюса вызвало соперничество английского и французского министерств обороны, желавших приобрести на него патент.

Далее следует вычеркнутый Платоновым из рукописи фрагмент. «Конечно, он ненавидел большевиков — до жаркой духоты в сердце. И эта ненависть имела причиной не потерю какого-либо имущества в России — его у Серденко не было, — а оскорбленное чувство за изувечение светлой и своеобразной славянской души. Эта душа — верил Серденко — никогда бы не пошла по тому пути, который уже заразила конченая Европа, а нашла бы…»

Читать еще:  Месть, честь и дуэль. Отношение к любви

Военные рассказы Андрея Платонова

Я уже давно неровно дышу на творчество Андрея Платонова, а недавно перечитал его военные рассказы и снова утонул в космосе его образов, мыслей, своеобразных слово- и звукосочетаний, каких-то совершенно новых по своей семантике оценок жизни. Для меня до сих пор удивительно, что сегодня никто не пишет так, как это делал в своё время Платонов (встречаются, конечно, какие-то подобия, отголоски, но всё равно Платонов – остался, cдаётся мне, в гордом одиночестве). Я бы сравнил его имидж в русской литературе, как вам не покажется странным, с имиджем Николая Васильевича Гоголя. Им невозможно подражать. И этого практически никто не пытается делать, а если и пытается, то вторичность сразу бросается в глаза. Между тем, на мой взгляд только так и надо писать – казалось бы отстранённо, но с глубочайшим знанием предмета повествования и опираясь на совершенно самобытную, ни на кого не похожую речь.

Зачем я вспомнил вдруг про военные рассказы Платонова вы можете без труда догадаться – начало мая, конец Великой Отечественной, День Победы.

Друзья мои, читайте Платонова! Вне контекста с военной тематикой и тоталитарной действительностью, сквозь которую продирался его голос – это величайший писатель. В его военных рассказах я вновь нашел для себя откровения, которые почему-то не до конца открывались мне прежде. Как мы, более поздние поколения, воспринимали войну: это было временное отступление, которое затем естественно вылилось в победное шествие вплоть до самого Берлина. В то же время мы знаем, что наше командование особо не щадило солдат: это и атаки под дулами собственных пулемётов и пресловутый приказ “Ни шагу назад”… Не то у Платонова.

Оказывается, у нас были не только изумительные командиры высшего звена и храбрые солдаты, но и совершенно исключительные люди на уровне командиров рот, батальонов, полков. Именно они осуществляли на практике гениальные задумки командования, доведя практически до уровня искусства непосредственное ведение боя. При этом какая забота о каждом солдате! Какая потрясающая человечность! Какая порядочность! И всё это было умножено на умение, расчет, смётку. Как можно забыть это, как можно усомниться в наших людях, прошедших ад войны и сталинизма. Низкий им всем поклон. Последний пассаж я адресую любителям посудачить об аморальности сталинского строя и соответственно об уничижительной оценке всего и вся, что происходило в этот период. Учитывая эти всем сегодня известные беспрецедентные обстоятельства, ещё более пристальнее всматриваешься в личность и творчество Андрея Платонова, которому удалось удивительным образом сосуществовать с бесчеловечной системой геноцида государства по отношению к собственному народу, оставаясь при этом художником вселенского масштаба.

В своих военных рассказах писатель водит нас и по самой передовой кромке военных событий, где мы восторгаемся мастерством наших командиров и солдат, переигрывающих весьма достойного в военном отношении противника, и по тыловым печальным делам, где в основном остались старики, женщины и дети. Очень часто повествование ведётся от первого лица. И тут просто наслаждаешься и речью, и своеобразием мыслей героев, которые в исполнении Платонова обязательно — философы, обязательно — цельные, чистые натуры. Сквозь невозмутимость и какую-то необычную для нас, сегодняшних, отрешенность от ужасов военных событий, доходит до сознания что-то большое и важное – мне кажется, что это и есть понимание жизни как таковой. Без истерики и суеты, без излишнего пафоса и сентиментальностей живёт человек Платонова в порой нечеловеческих условиях и ничто не может его сломать и превратить в нелюдь. Сегодня кажутся немодными такие качества, как скромное достоинство и внутренняя гордость, гораздо более привычным выглядит эпатаж, кураж, тусовка, болтовня. Наверное это также “имеет место быть”, но давайте вспомним и про первое. Давайте разнообразить своё меню в смысле поведений и ощущений! Тем, кто сегодня это пытается делать, Платонов придётся по душе. Поразительно насколько спокоен и в этом спокойствии красив его герой, как естественны, благородны его мысли и поступки. Нам есть чему поучиться у этой в некотором смысле простоты. Простоты – не по простоватости, а по чистоте помыслов, прямодушности, честности и исходя из этого – бескомпромиссности с совестью.

С сюжетами у писателя нет проблем. Но мне представляется, что всё же основное в его творчестве достоинство отнюдь не сюжет. Основное, если так можно сказать, внимание отводится психологическим коллизиям, главный ракурс повествования, платоновское кредо – человек в военных и прочих обстоятельствах, его восприятие жизни и не так уж важно какое столетие за окном. Такое ощущение, что военный антураж – это не самоцель для писателя, а просто обстоятельства, в которых и ему и его героям выпала честь жить и творить. Ощущение вселенскости – вот основной восторг от платоновских рассказов. Как мне кажется, уникальное психологическое, философическое восприятие жизни, удивительно колоритный, своеобразный язык Андрея Платонова – явление абсолютно оригинальное и в русской и в мировой литературе.

Читайте, читайте Платонова! Читайте его много и в захлёб. Платонов – настоящее, именно то, чего нам порой очень не хватает сейчас. Он поможет! Мы же так запутались сегодня в мелочах и суете.

Источники:

http://online-knigi.com/page/638037?page=46
http://www.litmir.me/br/?b=99671&p=1
http://www.stihi.ru/2004/05/05-252

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector